Не снимая рукавиц, Смок обеими руками сгреб с тропы верхний слой рыхлого снега, посмотрел, подумал, отбросил еще немного снега и снова подумал.
– Нет, – решил он наконец, – следы ведут в обоих направлениях, но в последний раз ехали туда, вверх по ручью. Не знаю, что это за люди, но сейчас они наверняка там. Больше тут никто не проезжал, пожалуй, с месяц. Почему они там застряли, хотел бы я знать?
– А я хотел бы знать, где мы сегодня остановимся на ночевку, – сказал Малыш, уныло глядя на юго-запад: небо там уже темнело, сгущались вечерние сумерки.
– Пойдем по этой тропе, по ручью, – предложил Смок. – Сухостоя и хвороста тут сколько угодно. Можно сделать привал в любую минуту.
– Привал-то, конечно, всегда можно сделать, но, если мы не хотим помереть с голоду, надо поторапливаться и никуда не сворачивать.
– Мы, наверно, что-нибудь найдем на этом ручье, – продолжал уговаривать Смок.
– Да ты только погляди, у нас еды совсем не осталось! И собаки на что похожи! – воскликнул Малыш. – Погляди только… Ну, да черт с ним, ладно! Все равно будет по-твоему.
– Да это нас и на один день не задержит, – уверял Смок. – Может, всего-то надо какую-нибудь лишнюю милю пройти.
– И из-за одной мили люди помирали, – возразил Малыш и с угрюмой покорностью покачал головой. – Что ж, пошли искать себе лиха. Подымайтесь, эй вы, хромоногие! Вставай! Эй, быстрей! Вставай!
Вожак повиновался, и упряжка устало двинулась, увязая в рыхлом снегу.
– Стой! – заорал Малыш. – Придется прокладывать тропу.
Смок вытащил из нарт лыжи, прикрепил их к мокасинам и зашагал впереди, утаптывая и приминая снег.
Это была нелегкая работа. И собаки и люди уже много дней недоедали, и силы их были на исходе. Они шли по руслу ручья, круто сбегавшего к реке, и с трудом одолевали тяжелый, непрерывный подъем. Высокие отвесные скалы с обеих сторон сходились все тесней, и скоро путники уже двигались по дну узкого ущелья. Отсвет долгих северных сумерек не проникал за высокие каменные стены, и в ущелье было почти темно.
– Настоящая западня, – сказал Малыш. – Точно лезешь в преисподнюю. Тут так и жди беды.
Смок не ответил; полчаса они молча пробивались вперед, и молчание снова нарушил Малыш.
– У меня предчувствие, – проворчал он. – Да, да, у меня предчувствие. Сказал бы я тебе, да ты слушать не станешь…
– Ну, ну, валяй, – отозвался Смок.
– Так вот, чует мое сердце, что мы здесь надолго застрянем. Наживем себе лиха, проторчим целую вечность, да еще с хвостиком.
– А что твое сердце чует насчет еды? – довольно нелюбезно осведомился Смок. – У нас нет в запасе еды на целую вечность, да еще с хвостиком.
– Насчет еды ничего не чует. Наверно, уж как-нибудь извернемся. Но одно я тебе прямо скажу, Смок. Я готов съесть всех наших собак, но только не Быстрого. На Быстрого у меня рука не поднимется. Я этого пса слишком уважаю.
– Рано ты нос вешаешь! – насмешливо сказал Смок. – Мое сердце чует больше. Оно чует, что собак есть не придется. Уж не знаю, на лосином мясе, на оленине или на жареных рябчиках, а только мы тут даже раздобреем.
Малыш фыркнул, не находя слов, чтобы выразить свое негодование, и они снова на время умолкли.
– Вот оно начинается, твое лихо, – сказал Смок, останавливаясь и пристально глядя на что-то лежащее у тропы.
Малыш оставил шест, подошел к товарищу и тоже стал разглядывать лежавшее на снегу тело.
– Это не голодный, – сказал Смок.
– Погляди на его губы, – сказал Малыш.
– Совсем закоченел, – сказал Смок и потянул мертвеца за руку; рука не согнулась, но с нею приподнялось все тело.
– Если его бросить оземь, он расколется на куски, – заметил Малыш.
Человек лежал на боку, скованный морозом. Он не был засыпан снегом – значит, лежал здесь недолго.
– Только третьего дня снег сыпал вовсю, – сказал Малыш.
Смок кивнул, нагнулся над мертвым телом и повернул его лицом вверх. Висок был прострелен; Смок огляделся и кивком указал на валяющийся в снегу револьвер.
Через сотню ярдов им попался еще один труп – он лежал ничком на тропе.
– Две вещи совершенно очевидны, – сказал Смок. – Оба они толстые. Значит, не голодали. И они не нашли золота, иначе не покончили бы самоубийством.
– Да еще самоубийство ли это, – возразил Малыш.
– Несомненно. Тут только одни следы – их собственные, и у обоих виден ожог от пороха. – Смок оттащил второй труп в сторону и носком мокасина подкинул револьвер, вдавленный в снег тяжестью упавшего тела. – Вот и у этого револьвер под боком. Говорил я, что мы тут что-нибудь найдем.
– Видно, все находки еще впереди. С чего бы этим сытым парням пускать себе пулю в лоб?
– Когда уж мы это узнаем, так будем знать и все беды, какие ты чуял, – ответил Смок. – Пойдем дальше. Смеркается.
Было уже совсем темно, когда лыжа Смока вдруг зацепилась за неподвижное мертвое тело и он свалился поперек нарт, на которых лежал еще один покойник. А когда он отряхнулся от снега, насыпавшегося за шиворот, и чиркнул спичкой, они с Малышом увидели третьего покойника, завернутого в одеяла, – он лежал возле наполовину вырытой могилы. И прежде чем спичка погасла, они заметили еще пять или шесть могил.
