Мамедаге, откровенно говоря, казалось, что она вся как на ладони, но он не сказал ей этого.
— Ты боишься умереть? Я ужасно боюсь! — Месмеханум говорила с такой искренностью, что он ответил ей совершенно серьезно:
— Если не будешь думать о смерти, проживешь до ста лет.
— Ну и что? А потом все равно умру… — Месмеханум рассмеялась. — Мне вспомнилась отличная история, рассказать тебе?
— Конечно!
Эту историю рассказала ей Бикебаджи, — тогда Месмеханум только что переехала домой из школы-интерната, и Бикебаджи оказалась соседкой, у которой муж погиб на войне, а две дочери уже были замужем, вследствие чего Бикебаджи жила одна в двухкомнатной квартире. Бикебаджи не любила Гюльдесте, но деликатно скрывала это от Месмеханум (Гюльдесте тоже не любила Бикебаджи и нередко говорила: «Эх, мои бы несчастья на ее голову! Как она фасонит, посмотрите. А чем она лучше меня? Подумаешь: дочери удачно вышли замуж! Еще неизвестно, что эти хорошие мужья делают тайком от ее дочерей». Так говорила Гюльдесте, но в душе она хорошо понимала, что до Бикебаджи ей далеко). Когда Гюльдесте бывала в поездках, Бикебаджи иногда приходила к Месмеханум, иногда приглашала девушку к себе домой, и они вместе готовили дюшбере[48], сидели за одним столом и ели, а Бикебаджи все рассказывала да рассказывала без умолку. Однажды зимним вечером, когда они сидели вдвоем и играли в лото, Бикебаджи рассказала вот какую историю:
— Жил-был столетний мужчина. Однажды этот мужчина нес из лесу домой вязанку дров. Ноша была такой тяжелой, что старик едва держался на ногах. Вязанка извела его, терла ему спину, и наконец старик, сбросив дрова на землю, решил позвать Азраила: все равно уже сто лет он прожил на этом свете, хватит, пусть Азраил придет и заберет его.
«Азраил! Азраил!»
И вдруг действительно перед стариком возник Азраил и спросил:
«Чего тебе, киши, что ты хочешь?»
Столетний старик, увидев перед собой Азраила, испугался смерти и схитрил:
«Я позвал тебя, чтобы ты помог мне положить на спину эту вязанку…»
…Ступая точно по кромке берега, Месмеханум назидательно заметила:
— Вот видишь, столетний старик, а и он испугался смерти. Жизнь — сладкая…
— О да, конечно, — Мамедага чуть не рассмеялся над многоопытностью этого юного существа.
Месмеханум, опять подняв голову, смотрела на свою едва различимую звезду.
— У тебя много желаний? — вдруг спросила она, обернувшись.
— Не считал, — Мамедага улыбнулся.
Но Месмеханум было, видимо, не до шуток — она спрашивала его как самая строгая учительница математики:
— Как это — не считал? Свои желания не знаешь?
— Мало ли какие бывают желания!
— Желания не бывают какие-то. Желание — это желание, да! Если ты хочешь, чтобы всю ночь шел дождь и стучал в окна, — это желание. Если ты хочешь, чтобы на свете никто никому не делал плохого, — это желание. Желание — это желание, большое или малое, все равно! Вот сейчас чего ты хочешь?
— Я?! — Мамедага изумился, но девушка была по-прежнему серьезна.
— Да, ты, и сейчас.
— Сейчас я хочу есть.
— Что? — теперь изумилась Месмеханум.
— Есть!
— А-а-а… — Месмеханум в лунном свете внимательно посмотрела в голубые глаза парня и громко рассмеялась. — Проголодался?
— Помираю с голоду… — Мамедаге показалось, что смех девушки, как весенний дождик, разнес вокруг чистоту и прохладу. Словно внезапно разрешилась ливнем черная туча, в течение минуты все омыла — и этот песчаный берег Загульбы, и море, и апшеронское небо с луной и звездами, и всю эту засверкавшую свежестью красоту заново увидел Мамедага и изумился. Вдруг он почувствовал себя так, словно вернулись времена, когда он пускал воздушного змея с крыши, на сердце нет забот, а на всей земле под этим апшеронским небом с лупой и звездами, рядом с морем, на песчаном берегу Загульбы есть только они двое, всего два человека на всей земле, и одного зовут Мамедагой, а другую — Месмеханум.
— Знаешь, я тоже проголодалась.
