— Знаешь, моя звезда шутить не любит!
— Правда? — ответил ей тоже шепотом Мамедага.
— Да, — совсем уж тихо прошептала Месмеханум. — Давай и тебе выберем звезду?
Мамедага шепнул:
— Давай выберем…
Месмеханум прошептала:
— Выбирай какую хочешь…
— Вон ту… — Протянув руку, Мамедага пальцем показал на еще одну еле различимую звездочку рядом со звездой Месмеханум.
— Пусть навсегда будет твоей…
— Хорошо…
И опять на Месмеханум навалилось предчувствие, что игра со звездами на безлюдном морском берегу Загульбы ничем хорошим для нее не кончится; конечно, ничего плохого и не произойдет, но горечь останется от этой игры и никогда не уйдет из сердца Месмеханум. А Месмеханум хорошо знала свое сердце: фургон, чье алюминиевое покрытие серебрится в лунном свете, уедет с морского берега Загульбы, и тогда звезда голубоглазого парня рядом со звездой Месмеханум превратит в ничто ее волшебный сказочный мир.
— Нет, эту нельзя! — громко сказала Месмеханум.
— А какую можно? — Мамедага понял, что в душу Месмеханум вошла какая-то тревога. — Столько звезд, какую же мне выбрать?
— Какую хочешь, только мне не показывай.
— Почему?
Месмеханум не хотела объяснять. Она хотела бы скрыть и от себя самой-то, что казалось ей неизбежным: пройдут дни, месяцы, кто знает, годы, и ветер, дождь, снег унесут и след серебристого фургона из этих мест, и тогда, подняв голову, она увидит звезду некогда случайно встретившегося ей голубоглазого парня; ей придется каждую ночь видеть эту звезду, и ей будет тяжело, ей и этой звезде, потому что голубоглазый парень быстро забудет звезду, которую он выбрал себе в одну из ночей в небе Загульбы, и горечь человеческого одиночества забытой звезды почувствует тогда Месмеханум…
— Свою звезду никому нельзя показывать.
— А ты почему показала?
Месмеханум снова посмотрела на свою звезду и растерянно повела круглыми плечами, туго обтянутыми желтой трикотажной кофточкой.
Снова подул норд. Он понемногу крепчал; если и дальше так пойдет, ветер за ночь хорошенько похозяйничает в этих местах. Мамедага хорошо знал, что апшеронские ветры непостоянны — в течение часа взовьется такой ураган, только берегись. Ему вообще нравился ветер, а многие терпеть не могут апшеронских ветров, особенно те, кто приехал из других районов; они никак привыкнуть не могут к этим ветрам. А он много колесил пс дорогам Апшерона, разрывая ветер своей тяжелой машиной, но в эту удивительную летнюю ночь на этом морском берегу Загульбы не надо бы ветру дуть так сильно, чтобы песок забивался в нос и уши; в эту ночь ветру надо бы дуть так, чтобы эти скалы, превратившись в легкие лодки, хотели уплыть в море.
Мамедага сказал:
— Норд крепчает, кажется…
А Месмеханум посмотрела на него и сказала:
— Хочешь, остановлю ветер?
Мамедага пошутил!
— Ты колдунья?
— Да, я ужасная колдунья… — И Месмеханум оглянулась по сторонам.
— Что ты ищешь?
— Надо с деревом поговорить. Сказать дереву, чтобы оно остановило ветер.
Мамедага посмеялся над мудрой Месмебебе, но продолжил игру:
— А какое дерево тебе нужно?
— Любое.
Кто-кто, а Мамедага знал, что на песчаном морскОхМ берегу Апшерона найти растущее дерево — трудная задача; остов сгнившей лодки можно найти, водочные, пивные бутылки, засыпанные песком с довоенного времени, вымазанное мазутом весло, выброшенных на берег рыб, даже тюленя можно найти, но найти зеленое дерево, чтобы остановить ветер, — почти безнадежное дело.
— Вон на том холме растут маслины, пойдем туда… —
Мамедага, наполняя свои туфли мелким песком, шел за колдуньей и чувствовал, что за этой быстро идущей босой девушкой с сандалиями в руках он шел бы вот так хоть на край света.
Месмеханум, обернувшись к нему, сказала, смеясь над горожанином:
— Сразу видно, что ты человек с асфальта. Снимай туфли, иди быстрее.
Сняв туфли и носки, Мамедага взял их в руки и подбежал к ожидавшей его в лунном свете колдунье.
— Ты не веришь, что я остановлю ветер?
— Верю!
— Крепко веришь? Сейчас увидишь!
Мамедага шел за ней по остывающему песку, плотному под ступней, но сыпавшемуся сквозь пальцы ног, и ему казалось, что он не по земле идет, а в какой-то черной пустоте, проникнутой смирением и печалью; это смирение и эта печаль возникали и были только по ночам, а поутру они пропадали; днем начинались заботы и движение, днем ночной человек менялся и становился другим, но ведь то днем, — почему же сейчас в сердце Ма-медаги проникло уже некоторое утреннее беспокойство?
Апшеронский ветер надул на морском берегу большой холм из песка, и, как только они дошли до этого песчаного холма, Месмеханум побежала вперед и начала взбираться; оглядываясь, девушка насмешливо говорила:
— Осторожнее, а то вдруг упадешь…
Мамедага, при каждом шаге проваливаясь в песок чуть ли не по колено, отвечал ей в тон:
— Не бойся! Я иду за тобой!
Песок на холме был очень теплый, и это тепло согревало ноги Мамедаги.
Месмеханум сверху кричала:
— Какой чудный горячий песок!
