Так ничего для себя и не решив, я в сопровождении думских бояр отправился в Успенский собор. Другого здания способного вместить делегатов земства в столице все равно не было, так что заседания по-прежнему проходили в нем. Впрочем, участников явно стало меньше. Одни отъехали для выполнения различных поручений, другие просто вернулись домой, исчерпав средства к существованию. Для меня было неожиданностью узнать, что никакого жалованья делегатам не полагалось. Участие в соборе было государственной службой, причем, довольно обременительной. Началось заседание, как обычно, с богослужения. Затем, думный дьяк Траханиотов зачитал что-то вроде проекта постановления о сборе пятины. Как мне успели доложить, земцы обсуждали этот проект, все время пока я был на богомолье. Обсуждали бурно, даже пару раз подрались, но все-таки сошлись на том, что мера эта необходима.
— Что скажет дума? — обратился я к боярам.
— Что тут скажешь, государь, — вышел вперед Шереметьев, — на святое дело не жалко.
— Ну, коли так, значит с богом.
Траханиотов с поклоном подал мне свиток начинавшийся словами: — «Собор вся земли решил, бояре приговорили, а государь повелел». Особенно бросался в глаза писаный золотом большой царский титул с перечислением всех княжеств и царств, входивших в государство, включая Великое Княжество Мекленбургское. Другой дьяк принес золотую чернильницу с пером, и я затаив дыхание начал выводить под документом латынью IOAN. Слава тебе господи, на сей раз, обошлось без клякс, и заулыбавшийся дьяк тут же посыпал подпись песком, после чего князь Мстиславский приложил печать.
Первое дело было сделано и вперед вышли Бутурлин с Салтыковым. Первым начал говорить Бутурлин.
— Государь, ты повелел мне вместе с Бориской Салтыковым идти на вора что сидит в Коломне и разоряет окрестные земли. А оный Бориска, твоей государевой воле перечит и оттого твоему царскому делу урон превеликий…
— В жизни того не бывало чтобы Салтыковы под Бутурлиными ходили! — визгливым голосом прервал его спич второй ответчик, — помилуй государь, невместно мне под Васькой ходить! Мы, Салтыковы, завсегда выше Бутурлиных сидели.
— Это когда же ты пес смердящий, выше меня сидел? — распалился в ответ стольник. — Еще отец мой бывал первым воеводой и в большом и в сторожевом и полку правой руки. А в твоём роду выше второго воеводы николи не поднимались!
— Ах ты, аспид брехливый, — не остался в долгу дворянин, — да как у тебя бельма не повылазят от того что ты царю врешь! Отродясь отец твой не бывал первым воеводой в большом полку, а токмо вторым!
— А твой и таковым не был!
— А ты… а ты….
— Унять лай! — приказал я строго глядя на спорщиков, — вы, когда должны были выступить? То-то что неделю назад, а за сию неделю сколь войску жалованья, да кормов, да прочего ушло, а дела ни на полушку не сделано! Паче того, сколько вор Ивашка Заруцкий за время сие погубил душ христианских, да иного разору принес земле? Чей грех будет, я вас спрашиваю? Того ради, что не желаю в начале своего царствования объявлять своим подданным опалы, велю в походе сем быть без мест. Все ли ясно?
— Прости государь, но все одно невместно Салтыковым под Бутурлиными ходить! — продолжал перечить московский дворянин.
Услышав это дерзкое заявление присутствующие ахнули и в наступившей тишине обернулись ко мне ожидая реакции.
— Государь дозволь слово молвить? — Подал голос Иван Никитич Романов, ведающий разбойным приказом, очевидно желая разрядить обстановку.
— Говори.
— Не гневайся государь, а только может войска не надо посылать?
— Это как же?
— Да тут такое дело, поймали намедни лазутчика на Москве, а при нем письмо.
— Что за письмо, прелестное[19] поди, к бунту и смуте подбивающее?
— Да нет государь, к тебе то письмо от жены самозванца, Маринки Мнишек.
— Вот как, и чего пишет?
— Да кто же его знает, государь, нешто мы могли без тебя его прочитать? Но, мыслю, может она повиниться хочет и смуту прекратить?
Иван Никитич, — понизил я голос, — ты ополоумел поди? Надо же было хоть предупредить, а то мало ли что там написано! Ладно, читайте.
Вперед снова вышел дьяк, приносивший мне чернильницу и, сломав на письме печать, развернул его. Дальше случилась заминка, послание было писано на латыни, а ее дьяк не знал. Я хотел было взять письмо в руки и прочитать сам, но к дьяку вдруг бестрепетно подошел какой-то монах и вопросительно глядя на меня произнес:
— Коли дозволишь, государь, зачту. Я грамоте латинской вельми горазд.
Мне ничего не оставалось, как согласится и тот начал чтение попутно переводя.
