— «...Такие картины мы встречаем не только как переходную стадию к полному шизофреническому слабоумию, но они могут сохраняться в течение всей жизни как странные черты личности. Здесь сочетаются здравый смысл и нелепость, моральный пафос и банальные прихоти, оригинальные мысли и странные суждения!» — На этом Руфь Аркадьевна захлопнула книгу и наладила в мундштук очередную сигарету.
— Ну да, конечно, — отозвался я. — Ван Гог, Эдгар Аллан По, Николай Васильевич Гоголь. Выходит, любого человека от великого до просто оригинала можно в шизофреники смело писать?
— А что же?! — задорно как-то согласилась бабушка- психиатр. — Можно писать! Хоть и вас для начала!
— Помилуйте, Руфь Аркадьевна! — взмолился я.
Но она вдруг пристально на меня посмотрела и жестко продолжила:
— Безразличен. Безразличен ко многому, я сразу заметила. Итак, безразлично ко всему относящийся знает, что многие вещи, важные для других, не представляют для него никакого интереса: это сознание он выявляет в поступках своих, к чему иногда примешиваются причудливый юмор и сарказм. Вы, мальчик, вероятно, из тех полуопустошенных людей, у которых обломки психической активности лежат среди развалин отупевшей души. И лишь неразрушенная часть вашей личности в полукомическом виде вырисовывается на фоне этих развалин!
Мы с Руфью Аркадьевной напряженно смотрели друг на друга, словно собрались стреляться через стол.
«Она меня раскусила, — осознал я с опозданием. — Раскусила, зачем пожаловал, и приняла вызов. Точнее, бросила. Так принимать ли его мне?! Ловко ли?! Еще как ловко! Двенадцать человек спрятаны где-то для заклания на потеху ее сынку и другому такому же выродку!»
— Допустим, — сказал я медленно, — со мной все ясно. Что же вы расскажете о других «разрушенных личностях»?
— О каких «о других»? — ехидно и вместе с волнением спросила Руфь Аркадьевна.
Вся ее доброжелательность разом улетучилась, как мираж в пустыне.
— О сыне вашем Аркадии что скажете?! — Я ловил на ее лице все признаки страха. — О параноике вашем шахматном, который безжалостно разрушает и втаптывает в грязь жизни других, ни о чем не подозревающих людей?! Между прочим, в отличие от нас с вами, полноценных и счастливых личностей?!
Лицо матери Маевского вытянулось. Она стала похожа на волка, сожравшего бабушку и переставшего ею притворяться.
— Ты думаешь, если он Кешке тридцать лет назад свою блядь в шахматы проиграл — он уже сумасшедший?! Да он поступил как самый психически здоровый человек во всем городе! — зашипела она, приподнимаясь. — Короче, от меня ты ничего не узнаешь, полицейская ишейка! Вон из моего дома!
Не впервой мне указывали на дверь. К таким указаниям я привык.
— А я от вас уже все узнал, Руфь Аркадьевна. Благодарю за содержательную беседу и приятно проведенную ночь!
Через час я трясся от холода, злости и напряжения в первой идущей на Москву электричке. Вагон был почти пустой. Я — тоже.
Прежде чем начать операцию «Освобождение» — Европа таки успела мне поведать между сменами блюд о том, кто был обязан ее отцу абсолютно всем, от карьеры до недвижимости, — мне очень и очень требовалось выспаться. Падая с ног от усталости, я вернулся домой, сбросил верхнюю одежду и, как был в рогожинском спортивном костюме, завалился под «сабинянок». Но выспаться мне так и не дали. Застрельщиком в стихийном заговоре крикунов, с утра оккупировавших нашу квартиру, выступил местный дворник Самсон.
— ...Далила, гаварит!.. Не далила!.. Далила!.. А я гаварю, эли не далила! — Вопли, способные пробудить даже остывший Везувий, сорвали меня с дивана и вынесли в прихожую.
— Что за бардак?! — возмутился я, с трудом продирая глаза.
— Самсон долги раздает! — пояснил, давясь от смеха, Кутилин.
— Сашка! — Бешено вращая зрачками, дворник вцепился в мою шелковую грудь. — Все адам, Сашка! Не далила ана! Все далги да капейки! На! Тебе сколька?!
Отпустив меня, он выгреб из кармана мелочь.
— В чем дело, Самсон?! — Я ошарашенно уставился на возбужденного дворника.
Лоб его был перевязан грязным носовым платком, сквозь который проступало розовое пятнышко.
— Завтра аперация на мозг! — лихорадочно забормотал Самсон. — Весь мозг удалят — рентген паказал! Там, наверху, с далгами пристанут — не харашо! Скажут: «Самсон — челавек не слова»! В ад его надо затуркать! Юрию вон трушник вернул!
— Он у меня в семьдесят третьем году занимал.
Я почувствовал, что мне скоро самому трепанация потребуется.
— Любаня ему в лоб кружкой заехала! — продолжал веселиться Кутилин. — Расскажи ему, Самсончик!
— У-у-у, вредная баба! — завыл Самсон.
