Кто-то подходит к кровати, но это не значит, что наступила ночь. Темно, но это не значит, что наступила ночь. А может быть, она наступила, всегда есть такая вероятность. Проблески событий и вещей, принадлежащих настоящему миру: пар от чашки с чаем, призывный запах консервированных равиоли «Хайнц». Некуда идти и негде быть, только впасть в спячку. Живот болит, он словно сеть, набитая крабами, шевелящимися и чего-то ждущими день за днем. В тюрьме у меня была щель, сквозь которую я видел небо; светом нас не баловали, потому что свет — роскошь для человека с черным сердцем. В ясную погоду я мог рассмотреть звезды, пять или шесть, тогда они казались мне чудом из чудес, и сейчас я тоже так думаю. Я лежал на нижней койке, надо мной кто-то храпел или чесал яйца, а я смотрел на звезды, пока не засыпал.
Остальным хуже. Им приходится дежурить и убирать вместо меня. Я-то привык гадить в ведро. Билл и ГС привыкли к фарфору или из чего там делают унитазы. Болеть тут или в тюрьме — без разницы.
Приходит ГС. Становится на колени, достает коробку из своего шкафчика. Я слышу, как тихо, холодно и равномерно постукивают камни друг о друга — тук-тук. Время идет.
— Я тебе рассказывала, что умею гадать по руке? — однажды вечером спросила Мишель, когда я встретил ее после работы на Чаринг-Кросс. Она вышла из переполненного метро с зонтиком, висевшим у нее на руке, как подстреленная птица. Она махала мне и улыбалась. Я подумал, как же я с этим всем справлюсь. — Ты не увлекаешься этой чушью, да?
— Что ты имеешь в виду?
— Мертвецами. Предыдущими жизнями.
— Я не знаю, что об этом думать.
Мы миновали Трафальгар-сквер с голубями на серой колонне.
— Бабуля учила меня гадать по руке.
— Да?
— И Таро.
— Это карты с перевернутыми козлами?
— Ты никогда этого не делал.
— Конечно, нет!
— Я тебе погадаю, если хочешь.
Но она не стала. Мы вернулись в ее студию на Стрэтфорд-роуд и занялись сексом. Когда на следующее утро я проснулся, она держала мою ладонь в своих и рассматривала ее.
— Что там? — спросил я.
Она ответила:
— У тебя нет линии судьбы.
— А должна быть?
Она сказала «да». Я заметил, что если у меня есть линия сердца, этого достаточно. Есть, сказала она.
Полусон-полуявь, я тону в зыбком мире. Прошлым вечером я слышал, как ГС говорит по рации. Наверное, он вызвал доктора. Артур обо мне позаботится.
Кто там?
По морю ко мне плывет человек. Белые волосы, белая кожа, ноги стоят на площадке, руки хватаются за собачью лестницу. Вот он уже у входа. В дверях.
Я обещал Мишель, что все кончено. В последнем письме я поклялся, что больше не будет драк. Не будет опасности. Поверь мне.
В тюрьме был один парень, который любил играть в шахматы и научил меня; он сказал, что это все равно что быть одной из фигур, важной фигурой, например, конем. Если поставить коня на доску, он становится частью игры и влияет на ее ход. Но если снять его с доски, это просто конь и больше ничего; он не может ходить, побеждать другие фигуры, он больше не часть игры, а просто конь.
Время от времени надо снимать себя с доски. Возвращаться к самому себе, к себе настоящему, когда ты наедине с собой и не притворяешься кем-то другим. На маяке это возможно. Здесь никто не давит на тебя.
Мой секрет — в кухне под раковиной. Это мое личное удовольствие, как камни для ГМ. Я представляю вес пистолета, его изгибы такие же гладкие, как ее тело.
Много часов я был в отключке. Смутно помню, что в спальню заходил ГС, слышался скрип кровати, занавеска отдергивалась, и голос в темноте шептал:
— Винс, ты слышишь меня? Еще немного, дружище.
Плавая в этой темноте, которая вознесла мои мысли на верхушку башни, то ли в небо, то ли в море, я потерялся где-то на земле в поисках неведомого, недостижимого света, и мне показалось, что я умер.
Я вспоминаю день, какой-то день из миллиона дней, когда у нас закончились сигареты. Мы поглаживали карманы, как щеки девушки, и думали: черт, мы все выкурили. Трое мужчин носились между этажами, обыскивали куртки, рубашки, карманы, все заначки и закутки, где могла оказаться сигарета, припрятанная на черный день, перетряхивали коробки и банки, вспоминая, что когда-то кто-то поделился со мной сигаретой, я ее куда-то спрятал, но куда? Потом мы выискивали окурки в мусорных ведрах, вытряхивали из них остатки табака и делали самокрутки — хватало на одну-две затяжки, но хоть что-то.
На маяке курение — не просто привычка. Это две с половиной минуты времени, которое принадлежит только тебе. Покой на душе и на сердце. А что потом? Ждать лодку, просить, чтобы быстрее приехали, но без сигарет проходят целые дни, тянутся часы, а море играет с нами злую шутку, с крошечными людьми и их крошечными желаниями.
