— И хорошо! Пусть узнают всю мощь пролетарского гнева!
— У тебя, Шток, в голове хоть что-нибудь, кроме цветистых фраз, имеется? — устало спросил начдив.
— У меня в голове… хм… — делано призадумался особист. — «Tunc Caesar, Eatur, inquit, quo deorum ostenta et inimicorum iniquitas vocat. Jacta alea esto. „Вперёд, — воскликнул тогда Цезарь, — куда зовет нас знамение богов и несправедливость противников! И прибавил: — Жребий брошен“. Гай Светоний Транквилл, „Жизнеописание двенадцати цезарей“». Желаете послушать извлечения из моей диссертации, посвящённой земельным реформам Гракхов? Или порассуждать с вами о новомодном сочинении господина Карла Юнга «Символы и метаморфозы»? Не обманывайтесь, начдив, перед вами не тупой догматик, но человек, всем сердцем принявший необходимость революции и революционной жестокости. Старым мир не сдается без боя, уничтожить его — наша задача. Так сводят дремучий лес, чтобы расчистить место для поля, где поднимутся золотые колосья. Поэтому нет, мне не жаль никого из расстрелянных товарищем Бешановым. Из этих детей вырастили бы врагов революции, которые охотно бы перевешали нас с вами — и с очаровательной товарищем Шульц. Давайте прекратим этот бессмысленный спор. И я бы на вашем месте повернул бы дивизию ближе к району боевых действий.
— В советах не нуждаюсь, — оборвал его Жадов.
…Зарубленных красноармейцев похоронили в братской могиле. Священника не сыскалось, но крест над ней всё равно поставили, хотя Штокштейн и возражал. Яша Апфельберг, не расстававшийся с пригожей вдовушкой Дашей Коршуновой, даже закричал, что, мол, не время сейчас для антирелигиозной пропаганды, не надо злить бойцов — и над погребением вознёсся двухсаженный крест.
Погоня за Бешановым, однако, заканчивалась, не начавшись — на колонны 15-ой дивизии, словно рой разъярённых ос, налетали мелкие казачьи отряды. Стреляли, раз, другой и тотчас поворачивали коней. Подкрадывались в темноте, не давали спать ночью, убили нескольких часовых.
И сочувствие к станичникам, горячо вспыхнувшее в дивизии после жуткого расстрельного яра, мало-помалу начало сходить на нет.
И кто знает, чем бы всё это кончилось, если б колонны 15-ой стрелковой как раз в этот момент не нагнала срочная эстафета из штаба фронта.
…Пара смертельно усталых всадников на столь же смертельно усталых конях — они гнались за дивизией из Тиховской, где стоял небольшой продотряд и охрана телеграфной станции.
Жадов прочитал директиву, изменился в лице. Опустил бумагу.
— Беляки фронт прорвали у Миллерово. Уже несколько дней тому как. Прут на нас, прямо. Южфронт приказывает занять оборону, и ни в коем случае не допустить соединения белых с мятежниками…
В тот майский вечер Федя Солонов едва не расстался с корпусом, потому что, услыхав от Ниткина совершенно, абсолютно невозможную весть — что здесь каким-то образом появились их приятели из Ленинграда 1972 года, Игорь и Юлька. Всё, что угодно мог ожидать Федор, вплоть до того, что сам он может оказаться потеряным в детстве ребенком индийского магараджи от какой-нибудь белокожей рабыни — но не визита гостей из будущего. Точнее, из другого временного потока — будущее
Тогда он подскочил, кинулся к двери, и Петя его едва остановил, мол, куда, вечерняя поверка на носу, он, Петя, сам еле успел! Завтра они пойдут, Ирина Ивановна поможет, они сейчас у неё…
Тут, надо признаться, Федя испытал жгучую зависть. Именно Петю разыскал Игорёк, именно Петя помог им в беде, именно Петя доставил их в корпус, целыми и невредимыми, и это делало Петю… уже как бы и не Петей, кадетом умным, но кадетом-нескладёхой, кого то и дело приходилось вытаскивать из самых разных карамболей.
Мыслей этих Федя сам устыдился. Но заставил бедного Петю во всех подробностях пересказать всё случившееся, включая Игорьковы и Юлькины рассказы.
И заставил себя не задавать самого естественного, наверное, сейчас вопроса — что же теперь будет? «Что будет» — об этом они поговорят все вместе с Ириной Ивановной и Константином Сергеевичем…
Как Федору удалось протянуть следующий день и не схлопотать ни одного кола, не смогла бы объяснить даже госпожа Шульц. Всё казалось словно в тумане, приятелям он отвечал невпопад, и только Господне заступничество спасло его на физике от свирепствий штабс-капитана Шубникова, который явился на урок в крайне дурном расположении духа, и опять наставил плохих оценов (правда, трогать Севку Воротникова он уже опасался).
Едва отделавшись от занятий, они с Петей помчались было на квартиру к Ирине Ивановне; «было» — потому что натолкнулись на Константина Сергеевича, и подполковник Аристов, заговорщически улыбаясь, предложил им следовать с ним, «а не носиться как угорелые, сегодня Ямпольский дежурит, уж он-то случая не упустит задержать невесть куда мчащихся под вечер кадет седьмой роты!»
