Он аккуратно передвинул затвор, не передёрнул, а именно передвинул, медленно, бережно, словно заранее прощаясь с каждой из отпущенных ему десяти пуль.
И замер на невесть сколько мгновений, пока слуха его не достиг резкий свисток Двух Мишеней, и пальцы всё сделали сами.
Шагавший чуть впереди цепи человек с маузером — смелый человек, решительный человек — споткнулся, рухнул в траву и остался лежать неподвижно. Плечо у Федора болело после отдачи, несмотря на, казалось бы, уже совершенную привычку, однако вот нет. Даже тело сопротивлялось тому, чему приходилось заниматься.
Он прошипел ругательство сквозь зубы. Сейчас нельзя злиться, стрелять надо спокойно и хладнокровно, не в людей, не во врагов, а просто в мишени, иначе нельзя, лишишься рассудка.
И его око, взгляд, усиленный линзами, вновь двинулся вдоль мерно шагающей цепи, игнорируя близкие разрывы снарядов, от которых уже почти оглох; Федор выбирал следующую цель.
А патронов оставалось уже всего лишь девять.
Открыла огонь и артиллерия александровцев, выпуская последние шрапнели — зарядные ящики тоже показывали дно.
Коротко взлаивали пулемёты, совсем-совсем коротко.
В цепях падали, цепи залегали, вновь вставали — Федору удалось сбить одного из тех, что поднимал их в атаку, затем ещё одного — упрямо пробиваясь сквозь смерть к окраинам Зосимова.
Растянувшись, вдоль реки двинулись всадники, держа дистанцию и расстояние. Чем реже строй наступающих, чем дальше они друг от друга, тем больше приходится тратить на них боеприпасов; но это же можем их и подвести, если дело дойдёт до рукопашной.
Четвёртый патрон Федор потратил на знаменосца. Пятый — на подхватившего упавшее знамя; больше к древку уже никто не притронулся, алый шёлк так и остался среди не успевшей выгореть зелени.
Но видно было, что огнём наступавших сегодня не остановить. Они словно почувствовали, что пуль в их сторону летит заметно меньше, и с угрюмым стоицизмом игнорировали потеря, перешагивая через упавших.
Что будет дальше, Федор знал точно. Такое уже случилось на фронте, и не раз. Цепи дошагают-таки до вражеских окопов, в ход пойдут ручные гранаты, а потом штыки, сапёрные лопатки и так далее вплоть до ножей. Скажут своё слово маузеры, потому что в тесноте траншей длинной винтовкой ворочать не слишком-то сподручно.
И они, александровцы, должны выстоять.
Федор сменил обойму. Последняя. Нет, есть ещё верная «фёдоровка» с полным магазином, тоже последним. Есть «браунинг», такой же, как у Двух Мишеней (с в подражание ему же и взятый). Есть нож за голенищем и другой — на боку. Федору Солонову найдётся, чем встретить врага.
Но потом всё равно умереть. Он успеет захватить с собой трёх, четырёх, может, даже пятерых, но потом судьба всё равно отвернётся. Непобедимых не бывает.
Однако сейчас он думал только о том, как лучше потратить последний пять патронов для его винтовки с оптическим прицелом. Эх, так берег, так холил, а теперь, видно, придётся бросить.
Он как-то вдруг сдал жалеть своё оружие, словно оно могло его укорить, словно это подруга, оставляемая им на поругание; мелькнуло лицо Лизы, сердитые её брови: «ты что это, помирать собрался?!», а затем — скорбный лик великой княжны Татианы. Она молчала и просто плакала.
Меньше мгновения прошло, пока образы эти вспыхнули перед Федором; а затем было уже не до них, потому что красные подошли совсем близко, и он бил, уже не разбирая, командир попадал в его прицел или рядовой.
Быстро расстрелял обойму, схватил «фёдоровку»; красные цепи, почуяв близость крови, перешли на бег, взорвавшись хриплым и жутким рёвом.
Рядом дал короткую очередь пулемёт и почти тотчас умолк. Севка, он, точно.
Последние мгновения никто не стрелял.
Красные достигли линии траншей, сами, наверное, не веря подобной удаче. Пальба вспыхнула вновь, теперь из револьверов и пистолетов, огрызались «фёдоровки» александровцев; перед окнами каменного дома без крыши, где засели Федор, Петя, Лев и Севка, появились первые красноармейцы.
Двух Федя сбил выстрелами, одного — Ниткин, Лев лихорадочно перезаряжал свой форсистый маузер — а ведь говорили ему, бери «браунинг», там магазин в одну секунду меняешь! — Севка же Воротников, подхватив винтовку, вдруг с яростным рыком бросился на замахнувшегося гранатой бойца красных.
Штык пробил тому грудь, граната выпала, и Севка от души пнул её, так, что та отлетела далеко, саженей за двадцать, где и разорвалась.
Однако враг сегодня не собирался останавливаться. Есть такой момент в бою, когда противник, звериным чутьём ощутив близость победы, рвётся к ней, не обращая внимания на потери и падает только мёртвым.
— Севка! Назад!
Воротников быстро кивнул, не оборачиваясь — понял, мол.
