В окружении нескольких солдат 3-ей дивизии скандалила, размахивая руками, какая-то женщина в простой крестьянской одежде, в тёмном платке, ни дать, ни взять — богомолка из недалёкой Святогорской лавре.
Федор вгляделся — да так и обмер, узнавая.
— Матрёна!!!
Баба в тёмном платке подняла голову.
— Федя! Ой, простите…
Но Федя Солонов уже крикнул вглубь штабного броневагона — «стоп, машина!» — и соскочил наземь.
— Пропустите её! Пропустите! Я её знаю!
Прапорщик-алексеевец с полковым знаком на груди — солдаты и впрямь расступились.
— Вот, вашбродь, рвётся, ну чисто оглашенная!
— Всё в порядке, молодец, хвалю за бдительность! Матрёна Ильинична, скорее сюда давайте!..
Матрёна не заставила просить себя дважды.
Дверь захлопнулась, вкусно чмокнул хорошо смазанный замок.
— Ох, Феденька!.. То есть, простите, господин прапорщик! — расчувствовашаяся Матрёна по-матерински обняла Федю, прижала к себе. — Ох, велик же Господь над нами в милости своей! Сподобил-таки!..
— Да что же, что ж случилось, Матрёна Ильинчна? Откуда вы здесь?
— Долго рассказывать, Феденька. Веди-ка ты меня к барину, к самому Костянтину Сергеевичу! Он же тут где-то, неподалёку?
— Конечно, он же полком нашим командует! Сейчас проведу. Но как же…
— Ох, Федя! И сказать не могу, и не сказать тоже. Беда с барышней моей, с Ириной Ивановной!..
— Да что же случилось?! Где, как?!.. Мы ж про неё ничего и не знали!.. Только что пропала она, у красных оказалась!..
— Потом, Феденька, всё потом! Ох, прости меня, бабу глупую, господин прапорщик, не по-вежеству обращаюсь, всё по старой памяти Феденькой кличу, а какие уж вы теперь Феденька!..
— Зовите, Матрена Ильнична, дорогая!.. За мной, за мной давайте!..
В центральном салоне штабного вагона на них все так и уставились — господа офицеры, бывшие командиры рот в корпусе, теперь возглавлявшие батальоны Александровского государя Александра Третьего собственного полка.
— Матрёна?! — узнал её полковник Чернявин.
А Две Мишени, едва её завидев, так просто кинулся к ним.
— Что?!..
— В чека она, — выдохнула Матрёна, глядя прямо в глаза полковнику. — Забрали давеча; я, как прознала, сразу и кинулась… на последнем эшелоне, что с Харькова уходил сюда… знала, где вы пойдёте!..
Как Матрёна могла знать, где мы пойдём?! — мелькнуло у Федора. И, видать, недоумение это явственно отразилось у него на лице, потому что Две Мишени вдруг цепко на него глянул, взял Матрёну под локоть.
— Идёмте, Матрёна Ильинична, потолкуем.
— Да уж потолкуем, барин Костянтин Сергеевич!..
И они скрылись — в узком пенале служебного купе командира.
А Фёдор остался, оказавшись разом под шквалом вопросов других офицеров.
— Откуда она здесь?!
— Это ж Матрёна, кухарка у Шульц!.. Значит, и Ирина Ивановна где-то рядом!..
— Не знаю, господа, ничего не знаю! — отбивался несчастный Федор. — Сам только её заметил, на вокзале, охрана остановила, а я узнал!..
Бронепоезд тем временем набирал ход, колёса простучали по стрелкам. Пошли по главному харьковскому ходу, оставляя позади купянские огороды и выгоны. Растянувшись ниткой, набирали скорость.
Конечно, лететь вот так, в неизвестность, когда красные запросто могут пустить навстречу паровоз с взрывчаткой — с точки зрения строгой военной науки не очень-то разумное мероприятие; а уж Николаевская академия небось в полном составе бы в обморок пала, аки женское епархиальное училище при виде обнажённой мужской натуры — но сейчас всё решала скорость, и Федор понимал, почему Две Мишени идёт на такой риск.
Харьков — штаб Южного фронта красных. Крупный город, множество заводов, «революционный пролетариат». Узел железных дорог. Захвати его — и в полукольце окажется весь правый фланг красных, примыкающий к Днепру. Дроздовцы меж тем загибали фронт, устремляясь прямо на север, к Воронежу и дальше.
…Перед бронепоездом александровцев старательно пыхтел старенький «О», «овечка», толкая четыре вагона с балластом. Так себе защита, но хоть что-то.
Разумеется, и Федор, и Петя Ниткин просто сгорали от нетерпения — что случилось с Ириной Ивановной? О ней ведь они ничего не слышали с самого переворота — с самого первого переворота, когда власть взяли «Временные» и началась германская интервенция. Две Мишени оставался нем, аки камень, об Ирине Ивановне не вспоминал, так что циничный Лев Бобровский предположил, что они-де «просто поссорились», потому что предложения полковник так и не сделал, они оба по-прежнему оставались бобылями, и Константин Сергеевич, и Ирина Ивановна.
И вот вдруг, нате вам — Матрёна в Купянске! Да ещё, дескать, «знала, где вы пойдёте»! Помилуй Господь, да как же такое возможно?!
А потом Две Мишени вдруг появился рядом. Прямой, строгий, суровый.
— Федор. Пойдем, ты мне нужен. Возьми своих.
«Своих» — это, конечно, хитроумного Петю Ниткина, силача Севку Воротникова, ловкого Леву Бобровского. И смешно теперь вспоминать, с чего всё у них начиналось в корпусе почти десять лет назад.
