Две Мишени разорвал пакет, прочитал, брови его сдвинулись.
— Александровцы! Слушай мою команду! Получен приказ… становись!
…Записавшимся бывшим красным бойцам второпях оставляли что-то вроде «мандатов», делились пайком. Федор без колебаний разломил краюху хлеба, протянул половину курносому парню, своему ровестнику.
— Спасибо, — искренне сказал тот.
— Да не за что… — Федор неловко развёл руками.
— Эх, и чего бились, народу сколь положили зазря, — вдруг вздохнул курносый. — Вот сделали б, как сейчас, сразу — так и никакой войны б не было!
— Всё в руце Божией, — только и смог сказать Фёдор, чувствуя правоту парня. — Вот теперь есть всё. И стрелять друг в друга не надо.
Парень кивнул.
— С Богом, тов… то есть господин прапорщик. Вот те крест, от сердца говорю!
— А что в «товарище» плохого? — встрял Севка. — Вот мы все тут — товарищи. Как же иначе?
— Вот и я мыслю, ничего, — согласился курносый. — А вот ещё…
Кто знает, до чего ещё договорились и в чём бы ещё согласились прапорщик-доброволец и мобилизованный в Красную армию крестьянский сын, но уже александровцы строились посреди площади, которая спустя некоторое время и в другом потоке реальности станет прозываться «площадью Трёх вокзалов»; казалось диким, странным и удивительным, что они могут вот так, в городе, что только что был вражьей цитаделью — строиться в шеренги, слушая боевой приказ, и не скрываться, и не прятаться, и все как-то словно вдруг, сразу и до конца, поверили, что здесь, в Москве —
И да, красные бойцы спокойно стояли, многие так и оставшись с винтовками, смотрели и слушали…
…Они опять грузились в эшелоны. Те красные, что остались верны своему правительству в Петербурге, взорвали на вокзале и дальше по главному ходу всё, что могли; Александровский полк грузился на Курском вокзале.
— Петербургскую линию они разнесли основательно, — объяснял Две Мишени на передней площадке «Единой Россiи», — пойдём через Ржев и Великие Луки, а там видно будет. Питер мы им не оставим!
…До Озеров жадовский отряд тащился два полных дня — глухими приокскими лесами, узкими дорогами, больше напоминавшими звериные тропы. Тащили раненых, волокли имущество. Отряд поуменьшился в числе — иные бойцы, узнав последние новости, решили по-тихому исчезнуть, благо сделать это тут было нетрудно.
Жадов не обращал внимания. И сам старался ни о чём не думать, кроме лишь самого непосредственного — вывести его бойцов живыми. А там видно будет.
Коломна встретила их тишиной и благолепием. Сновал по улицам народ, торговал рынок — что уже заставило Жадова насторожиться. Свободная торговля? Что, белые уже и сюда явились?!
Даша вызвалась сходить на разведку.
— Кто меня, бабу, заподозрит?..
И пошла, бесстрашная.
Отряд ждал её далеко за окраиной, у опушки леса. В бинокль с вершины дерева Жадов хорошо видел всё — и неспешно ползущие по улицам телеги, и собравшихся на рынке людей, что-то бойко покупавших и продававших; а вот красноармейцев в форме заметно совсем не было.
…Часа через два Даша вернулась. Надо сказать, что, завидев её, Жадов вдруг понял, что радуется, и не просто лишь тому, что с опасного дела вернулся его боец.
Шла она, низко опустив голову в цветастом платке. В руке что-то белело, что-то плотно сжатое.
— Ну?! — Жадов не выдержал, схватил её при всех за плечи.
Даша вздохнула, аккуратно отстранилась.
— Красных в Коломне нет. И этих… партийцев ваших тоже нет. Все ушли.
— Куда?
— А нечистый знает, — отмахнулась Даша. — Народ радуется. Мол, торговать снова можно. На рынок все и потянулись. Деньги старые, царские снова в ходу.
— Вот жеж ты!.. — не выдержал Жадов. — Дело говори!
Даша терпеливо, понимающе, даже как-то снисходительно улыбнулась.
— На-ко вот, Михайло. Только что привезли. На станции раздавали.
— Откуда привезли? Кто привёз? На чём привёз?!
— Из Москвы. Офицеры. На поезде, — самым невинным тоном отрапортовала Дарья. — Да ты читай, читай, чего на меня-то зыркать?
Жадов взглянул на бумагу.
Так, так…
«Божию Милостью… МЫ, Александр Третий, Император и Самодержец… так, так… Великий Князь Финляндский… и прочая…
