— Сами видите, товарищ начдив, что творится. Войсками утрачен дух, никто драться уже не хочет. Только и разговоров, что, дескать, штыки в землю…
— А нам — в петлю, — Жадов мрачно глядел в тусклое оконце. Штаб Егорова устроился в небольшой избёнке, и ощущащлось тут всеобщее уныние. Александр Ильич сам привлёк множество офицеров к «борьбе за народное дело» и сейчас они все глядели на него, мягко говоря, без большой симпатии.
— Может, и в петлю, — Егоров размял папиросу. — Вот, видишь, начдив? Мои же у казаков выменяли. Не хотят воевать, да и как тут сражаться станешь? Снабжение останавливается. Московские склады утрачены. Шлю запросы в Нижний — там отмалчиваются. Да, может, там уже и нет никого, разбежались…
— Так что же делать станем, Александр Ильич? — выдохнул Жадов. — Сил моих уже нет. Хоть самому стреляйся!..
— Стреляются только институтки забеременевшие, — строго сказал Егоров. — Уходить надо. Белые уже у Питера, думаю, возьмут его скоро. ЦК эвакуируется за границу, для этого у них весь Балтфлот под рукой.
— У нас флота нет, — криво усмехнулся Жадов.
— Зато у нас и дорог больше, — возразил Егоров. — Оставайся с нами, начдив. Уйдём за кордон, в Персию. Я служил в Тифлисе, в Эриване бывал, в Баку неоднократно. Пути известны.
— В Персию? — подивился Жадов. — Что ж там делать, в магометанство записываться, что ли? Да и языка персиянского я не знаю…
— Персия — это только начало, — терпеливо пояснил Егоров. — Оттуда пароходы и в Европу ходят и в Америку. Вот где ЦК наш обоснуется, туда и мы проберёмся. Что скажешь, начдив?
Жадов пожал плечами.
— Ты, товарищ Егоров, человек грамотный. Языки те же разумеешь. А я нет, рабочий я, станочник. Не побегу я никуда. Уж прости ты меня, таким вот уродился.
— На амнистию царскую надеешься? — хмыкнул Егоров. — Зря, Михаил, зря. Я с подпоручика начинал, настроения тех, кто Александру верен остался, знаю. Мстить станут, страшно мстить! За страх свой, за бегство, за всё — что на мир их мы посягнули.
Жадов лишь досадливо дёрнул плечом.
— Ты уж прости меня, товарищ, — повторил только. — Тебя отговаривать не стану, ты, как-никак, штабс-капитаном было. Может, тебе и впрямь за кордон лучше. А я останусь. Яков, комиссар мой, ранен вот — как я его брошу? И остальных…
— А я, значит, своих бросаю? — нахмурился Егоров. — Ты вон сам глянь-то, начдив — сколько у тебя за последние дни сбежало?
— Многие, — не стал спорить Михаил. — Но костяк, питерские рабочие мои — все тут. Никуда не бегут. И я не стану. Но и тебя, товарищ Егоров, не думай, что осуждаю. Своя дорога у каждого…
Егоров только дёрнул плечом — мол, как знаешь.
— Только что ж делать-то станешь, начдив? Отряд у тебя, верю, и в самом деле крепкий. В лесах держаться? Какое-то время сможешь, а потом что? Или в боем куда-то прорываться? Можно, только куда? Как некрасовские казаки, в Турцию? Или в Финляндию попытаешься?
Жадов только рукой махнул.
— Сказал же — не побегу никуда.
— Смотри, Михаил, как бы боком это тебе не вышло. Как начнут бойцов твоих вешать, вспомнишь тогда мои слова, да поздно будет. А я вот чувствую уже — пора.
…И точно. На следующее утро пришли последние известия из столицы…
Варшавская железная дорога оживала. Девять месяцев назад, когда александровские кадеты уходили из взятой революционерами столицы, станции были мертвы, пусты, брошены и покинуты; сейчас же, на удивление, работали и семафоры, и стрелочники вдруг волшебным образом вновь оказались на своих местах. И над уцелевшими вокзальчиками уже развевались не красные флаги большевиков, а трёхцветные бело-сине-алые.
— Нос по ветру держат, — заметила Ирина Ивановна, стоя со «своими кадетами» на передовой бронеплощадке «Единой Россiи». — Прослышали уже обо всём.
— Хитрый народ, — поддержал Иван Степанов, присоединившийся к своим, как ни крути, но старым знакомцам. — Чья власть, за тех и они.
— А вы? — вдруг выдал Левка Бобровский. Фёдор дёрнул того за рукав, но поздно.
Однако Степанов лишь пожал плечами.
— Мы и тогда сами за себя были, сударь мой прапорщик, — ответил он безо всякого смущения и особого почтения. — Забыл, что ли? Завод мы свой держали, порядок охраняли. Свобода — это хорошо, да только без городового на перекрёстке тоже как-то скверно выходит.
— Так что ж, вам всё равно, что ли? Что царь, что большевики, что «временные», лишь бы порядок был?
— Ну-у, — уклонился Степанов, — кому-то и так. Есть такие, чего уж там. Я вот понял, что нет, не будет без государя порядка настоящего, как ни старайся, не будет. Потому как слушаться да подчиняться кому только можно? — Господу одному, не человеку. А государь — он именно что от Бога.
— Верно, Иван Тимофеевич, — уважительно кивнул Две Мишени. — Жаль только, что таких, как ты, маловато будет.
— Сейчас-то поприбавилось, — криво и невесело усмехнулся тот. — Голод не тётка, твоё благородие. И чекисты тоже.
— Значит, если б не они, так всё б хорошо было? — прищурился Бобровский.
