Команда совсем не по уставу, но именно к таким они и привыкли и такие исполнялись лучше всего.
Пошли. На зарево разгорающегося над пристанционными путями пожара, туда, где бухали пушки и раскатывалась пулемётная дробь.
Нет, никаких героических атак, никаких штыковых. «Штыковая — последнее прибежище дурного командира»: он, Две Мишени, так учил своих мальчишек, особенно после того, как на вооружении появились «фёдоровки» — не без его, полковника Аристова, содействия.
Только меткая стрельба. Жалеть надлежит людей, а не патроны.
И они начали стрелять сами, без команды, его первая рота, без колебаний поражая в спины людей в чёрных бушлатах, с которыми они — сложись обстоятельства чуть иначе — вместе, плечом к плечу били бы германцев, или же любого иного неприятеля.
А сейчас их стволы изрыгнули смерть, и балтийцы наконец сломались.
Не все, но многие дрогнули, бросились наутёк, и тот «полундра!» звучало совсем не как клич победы.
Однако побежали не все. Многие так и оставались, сбивались спина к спине, отстреливались из-за углов, из узких пакгаузных окон; кадеты, недолго думая, забрасывали туда ручные гранаты.
В плен никто не сдавался.
Стрельба стихла уже заполночь. Станция осталась за добровольцами, которые сейчас тушили пожары, растаскивали покореженные остовы вагонов да собирали раненых с мёртвыми.
И своих, и чужих.
Тела сносили к Свято-Николаевской церкви на Никольской улице и церкви Св. Богородицы на Поперечно-Петровской. Раненых везли в городскую больницу, за кольцом трамвая на Смоленском рынке, задействовали даже трамвай.
Несколько офицеров с погонами гвардейских полков поприветствовали Аристова, остановились.
— Примите наши благодарности, господин полковник. Если б не ваши кадеты…
— Государя едва удержали в губернаторском доме, — добавил другой, с наскоро перевязанным лбом. — И он, и цесаревич, и великий князь Михаил — все рвались в бой. Пришлось двери мебелью заваливать! Князь Оболенский, командир преображенцев, оружие достал и поклялся, что застрелится прямо на пороге, если государь-таки решит под пули лезть.
— Слава Богу, что остановили, — Две Мишени кивнул с облегчением. — Всё равно отсюда придётся уходить.
— Уходить? Зачем?
— Город бедный. Провиантских и воинских запасов очень мало, считай, что и нет. Окружные склады в Двинске. Обыватели попрятались.
— Государь утром обратится к жителям, — не слишком уверенно заметил один из гвардионцев.
— И они отсидятся, отмолчатся, — сердито бросил Две Мишени. — Та же история будет, что и во Пскове.
— Вас послушаешь, полковник, так нам и сражаться не за что! — возмутился капитан с перевязанным лбом.
— Есть за что, — хладнокровно парировал Аристов. — Народ сейчас в помрачении. В прельщении диавольском. Не ведает, что творит, и долг наш потому — его от этого прельщения излечить. А теперь, господа, прошу меня извинить…
Балтийцы отступили в западную часть городских предместий, за Николаевское кладбище и Яновский ручей. Стрельба стихла; добровольцы овладели вылетным ходом на Смоленск, а также на Ригу и Могилев. Кадетов-александровцев сменили: спешно оформленный 1-ый сводно-гвардейский батальон, объединивший всех, носивших знак лейб-гвардии.
Аристов с ног сбился, пока боевые роты Александровского корпуса не получили горячую пищу. Губернатор послал военные команды ко всем купцам первой гильдии, и содержатели трактиров срочно, как говорится, «метали на стол» всё, нашедшееся в погребах.
Постепенно в артиллерийских казармах стало тише. Горячка боя отступала, на её место приходила усталость. Кадеты валились спать, наскоро покрыв нары тощими соломенными матрасами; а полковник, заветив коптилку, сел составлять печальные списки — раненых, погибших и пропавших без вести. Последних не сыскалось; а вот погибшие были.
«…пал смертью храбрых», выводил карандаш в руке Аристова. Полагалось писать «волею Божию геройски пал в славной борьбе за Царя и Родину», но слова эти казались сейчас полковнику пустыми и напыщенными. Пал смертью храбрых, и это действительно было так.
Двое в первой роте. Столько же во второй. Дюжина раненых, по счастью, почти все легко, мальчишки вернутся в строй. Но четверо не встанут уже никогда. И хоронить их придётся уже завтра, наскоро; потому что Витебск не удержать, и дай Бог, чтобы свежие могилы эти не подверглись бы осквернению.
Утром объявили о новом государевом манифесте.
Объявили буднично, словно об изменении в расписании занятий.
Государь заявлял, что, поскольку Русская Армия с народом русским не воюет, имея долгом защиту Отечества от врага внешнего, то для подавления гибельной смуты учреждается армия Добровольческая. Вступить в неё мог всякий, кому дорога Отчизна, без различия сословий и прочего. Погоны в ней учреждались чёрно-красные: черный в знак презрения к смерти и красный — в знак крови, что готовы будут пролить её воины.
Всем губернаторам, всем гражданским и воинским начальникам предписывалось не исполнять указы т. н. «новой власти», арестовывать их представителей, действуя, если надо, силой оружия.
