Комиссар долго молчал. Гость сидел, ссутулившись, машинально помешивая ложечкой остывающий чай, глядел в чашку, словно от этого зависело невесть что.
— Мы подумаем, товарищ Благоев, — наконец проговорила Ирина Ивановна. — Мы обдумаем ваши слова. Просто скажите нам, что нужно сделать?
— Заседание ЦК по вопросу «военного коммунизма» несколько раз уже переносилось, — вполголоса ответил Благоев. — Но вот завтра оно наконец-то состоится. Группа Ленина-Троцкого, скорее всего, протолкнет свой проект. Последствия будут катастрофические. Вплоть до голода с миллионами жертв.
— Да с чего вы взяли, товарищ Благоев? — изумился комиссар. — Голод-то откуда?! Голод — это при царе было! Когда всё зерно у крестьян отнимали!
На лице Благоева мелькнуло что-то вроде гримасы раздражения.
— Крестьянин не повезёт продавать — или, тем более, отдавать хлеб просто так, если ничего за это не получит.
— Как это «ничего»?! Он уже получил! Землю! Весной отсеется, сам уже себе хозяин!
— И потому согласится отдавать наступившей зимой хлеб бесплатно?
Комиссар замялся.
— Мы объясним…
— А крестьянин возьмётся за топор или обрез. Нет, дорогой Михаил. Великий Карл Маркс был прав, заложив основы справедливого общества. Но продвигать его одним лишь насилием ничего не даст. Можно выгнать бывших дворян убирать снег или грузить уголь, и они подчинятся. Но если вы попытаетесь так поступить с крестьянами — вы получите войну.
Комиссар молчал, краснел, закусывал губу.
— Чего вы хотите от меня и моего батальона?
— Завтра ЦК примет очень, очень плохое решение. К сожалению, некоторые иллюзии невозможно развеять словами. Придётся подождать некоторое время — не слишком длительное — пока эффект этого решения не начнёт сказываться. После этого, если Ленин, Троцкий и их сторонники не одумаются, придётся принимать меры. В ЦК у нас нет большинства, на стороне ленинской группы также Свердлов, Дзержинский, Зиновьев с Каменевым, Коллонтай, Берзин, Смилга. Сталин, скорее всего, тоже, хотя он хитер, выжидает, чтобы примкнуть к победителю. Ногин, Рыков, Милютин — на нашей стороне. Бухарин, как и Сталин, себе на уме. Вроде как против черезвычайки, а вроде и нет, скользкий, не поймешь. Остальные колеблются.
— А кто ещё из…
— Мельников. Кашеваров. Никаноров. Я четвёртый. Даже с голосами Ногина, Рыкова и Милютина большинства не набрать, «болото» идёт за крикнуном и демагогом Троцким.
— Простите, как вы сказали? Никаноров?
— Ну да, Сергей Никаноров, наш испытанный товарищ, потомственный питерский рабочий…
— А, — повела плечом Ирина Ивановна, явно теряя интерес. — Просто я о нем никогда не слышала. Мельников и Кашеваров — доводилось встречать упоминания. А тут член ЦК — словно человек ниоткуда.
— Он у нас просто скромен и трудяга, — усмехнулся Благоев. — В общем, спустя примерно месяц, по расчётам нашей группы, в крупных городах начнется нехватка всего — хлеба, мануфактуры, бакалеи и прочего. В этих условиях мы предпримем ещё одну попытку исправить положение в прямой и честной партийной дискуссии. Но, если нет — нам потребуются решительные и хорошо вооружёные люди, всецело преданные идеи спасения революции. Потребуется ваш батальон, Михаил. Как видите, я с вами совершенно откровенен. Не пытаюсь вас обмануть, не пытаюсь использовать вас «втемную». Если идти на риск — вы должны понимать, во имя чего. Вы, конечно, можете отказаться и отправиться на фронт. Препятствовать не буду.
Наступившее молчание было долгим, тягучим и мучительным. Комиссар то краснел, то бледнел; лицом он не умел владеть совершенно.
— Это же переворот, — выдавил он наконец.
— Переворот. Во имя революции. Вы, например, знаете, что товарищи Ленин, Троцкий и особенно Дзержинский уже требовали безусловного закрытия не только «буржуазной» печати, но и газет левых эсеров, наших ближайших союзников? Желаете ознакомиться с протоколами ЦК? У меня они с собой. Как полагается, заверенные копии.
— Не надо…
На комиссара Жадова было больно смотреть.
— Революция делалась не для того, чтобы затыкать рты тем, кто сражался с нами плечом к плечу, — внушительно сказал Благоев. — Запреты и цензура — путь царских сатрапов, а не наш. Если всё запретить — то какая же это «свобода»? При царе можно было больше публиковать, чем сейчас — если бы не Яша Апфельберг и его любовь к ресторану «Вена».
— Я… подумаю…
— Подумайте, — Благоев поднялся. — А мне пора. И спасибо за чай. И… нет, я не думаю, что вы, товарищ Жадов, побежите на меня доносить. Вы честный и справедливый человек. Вы примете правильное решение.
Михаил Жадов сидел и курил прямо на кухне, выпуская дым в открытую форточку, несмотря на мороз. Ирина Ивановна прихлёбывала чай, сжимая горячий стакан озябшими ладонями.
— Не знаю, что делать, — выдохнул наконец Жадов. — Провалились бы они все с их политикой! Я за свободу шёл сражаться, а не перевороты устраивать!..
— Тогда мы с тобой поедем на фронт, — спокойно сказала Ирина Ивановна. В такие моменты они с комиссаром переходили на «ты».
