«…15 ноября. Вокруг продолжается какой-то странный, пугающий меня праздник. Мало кто что-то делает; все празднуют “избавление Его Императорского Величества и всего Августейшего Семейства от опасности”. Две Мишени ходит мрачнее тучи. Несколько рот были посланы к Ростову, Таганрогу, Мелитополю и Юзовке с Луганском. Мелитополь встретил наши части колокольным звоном, Ростов, кажется, даже и не заметил – тут заняты были вывозом урожая, ибо черноморские порты исправно работали, а банки, к моему полнейшему изумлению, столь же исправно совершали переводы в и из Германии, с каковой мы пребывали, если мне не изменяет память, в состоянии войны.
А вот Луганск с Юзовкой огрызались. Там уже с утра до ночи рвали глотки прибывшие большевицкие агитаторы; многие рабочие, я знал, были вполне зажиточны, но заводы расширялись, нанимали новых людей, и вот они, подмастерья, чернорабочие, уборщики, носильщики, землекопы – поддались.
Заводские посёлки опоясались баррикадами.
Наши роты вернулись, не имея приказа на подавление смуты.
К вечеру 15 ноября пришли телеграммы, что Харьков, Изюм, Славянск – все заняты красными войсками. Можно было оценить оперативность большевицкого командования – они не мешкали, перебрасывая новосформированные стрелковые дивизии железной дорогой на юг всеми возможными маршрутами.
Никто из нас не имел никаких сведений от родных, оставшихся в Москве, Петербурге, Гатчино или иных местах. Сева Воротников тоже мучился – телеграммы в Сибирь не принимались.
Правда, приходили и хорошие новости. Кубанское казачество не пошло за большевиками – такие сведения поступили из Екатеринодара. Однако когда я спросил Две Мишени, когда нам ожидать подкрепление из числа кубанцев, он лишь покачал головой.
“Большевикам они отказали, да, Пётр, – сказал он мне шёпотом. – Но и подтвердить свою присягу Государю делом как-то не спешат. Тянут, хитрецы. У них, мол, немирные горцы зашевелились. Им, дескать, никак сейчас станицы ни Терской, ни Кубанской, ни Черноморской линий не оставить”.
“Да как же так, Константин Сергеевич? – спросил я тогда. – Казаки же! Опора престола! Вернейшие из верных!..”
Две Мишени был очень мрачен. Наверное, чуть ли не единственный во всей той праздничной толпе, что полнила Елисаветинск.
“Казаки тоже разные бывают, – нехотя ответил он. – Да и большевики здешние… умней оказались. Ты понимаешь, умнее тех”.
Я понимал.
Никаких “расказачиваний”. Не ведаю, что писалось и говорилось среди большевиков в столице, но здесь – лишь сладкие слова, щедрые посулы, обещания, обещания и ещё раз обещания. Всего и вся. Сохранение привилегий, освобождение от полицейских обязанностей. Земля, воля, отмена обязательной службы. Живи – не хочу.
Это я успел прочитать в их прокламациях.
Ждут, в общем, чья возьмёт.
И прибывший в Елисаветинск Алексей Максимович Каледин, начальник 12-й кавдивизии – он просто начальник кавдивизии, и не догадывается, что под иным небом суждено ему было ненадолго стать донским атаманом только для того, чтобы совершить великий грех самоубийства, полностью разочаровавшись во всём и во всех.
Но пока – все ещё были живы, все те, чьи имена я помнил по той истории: и Лавр Георгиевич Корнилов, и Фёдор Артурович Келлер, “первая шашка Империи”, и другие, которые переживут поражение и уйдут в эмиграцию – чтобы в громадном большинстве умереть на чужбине…»
