– Доложить о потерях! – гаркнул Две Мишени.
Таковых не оказалось. Никто не был даже ранен.
– Поздравляю с успехом, молодцы!
– Рады стараться! – дружно ответили господа прапорщики, впрочем, чувствовавшие себя пока что прежними кадетами.
Двинулись той же дорогой, какой проскакал совсем недавно самоуверенный неприятель. Конный дозор отправился вперёд, выдвинулись и боковые.
Окрестности Юзовки густонаселены, сёла тут богатые, спрос на провизию всегда был высок; вскоре дорога вывела роту полковника Аристова на сельскую околицу. Дозорные до этого прислали вестового с донесением, что противник тут не задержался, отступил дальше, к городу.
Евдокиевка, ближний пригород Юзовки, имевшая около тысячи жителей, торговлю бакалейными товарами некоей Прасковьи Ивановны Молотковой, мельницу купца Синаревского, а также двух торговцев пивом – Игнатищева и Кузякина, была красными оставлена без боя. Они даже не успели испортить телеграф.
Телеграфист, правда, сбежал, но Две Мишени лишь пожал плечами и сам сел к аппарату.
Вестовые помчались к другим отрядам, прикрывавшим дерзкую роту с флангов.
Отбив телеграмму, Аристов махнул своим:
– Идём, господа прапорщики.
Через селение прошли лихо, строем, отбивая шаг, несмотря на валенки. Народ следил из-за занавесок, но приветствовать добровольцев не спешил.
– Ждут, чья возьмёт, – пожал плечами Две Мишени в ответ на недоумённые вопросы. – Не осуждайте их, господа.
– Но Манифест… – запротестовал было Фёдор, однако Аристов лишь махнул рукой.
– Манифесты манифестами, а жизнь жизнью. Это мы с тобой, Фёдор, готовы по государеву слову в огонь и воду, потому что этим стоит Россия; а народ здешний так рассуждает, что манифесты на булку французскую не намажешь. И спорить с ними затруднительно, я бы сказал.
Оставив позади Евдокиевку, шли маршем дальше. Высланные вперёд дозоры доскакали до самых окраин Юзовки, вернулись поражённые:
– Их нет, никого!
– Как это «нет»? – сердился Две Мишени. – Не могут не быть! Засесть на границе города, занять оборону, подтянуть артиллерию – азбука военного дела!
– Виноват, господин полковник, однако мы проверили целый квартал – пусто! Рабочие с семьями сидят себе, не высовываются. Опросили нескольких – все утверждают, что конники проскакали мимо, дальше к центру Юзовки. Якобы идут на город бесчисленные «беляки», будут рабочих пороть, комиссаров расстреливать.
Две Мишени раздумывал недолго.
– Эх, не конница мы… ну да ничего, и пешим порядком доберёмся.
Окраина самой Юзовки встретила их невзрачными и бедными домишками, размокшей, раскисшей дорогой и точно так же, как и в Евдокиевке, попрятавшимися обывателями. Справа и слева поднимались фабричные трубы, чуть дальше – вершины надшахтных стволов. Несмотря на все революции и прочее, заводы продолжали работать, снег припорашивало гарью.
Две Мишени решительно постучал оголовком казачьей нагайки в ближайшую дверь. За окном мелькнуло бледное и перепуганное бабье лицо; немолодая уже женщина в накинутой на плечи худой кацавейке приоткрыла створку.
– Вот что, любезная, – строго сказал Аристов, не дав ей даже заговорить. – Власть тут теперь будет прежняя, законная. Власть государя нашего. Армия пришла. Так соседкам всем и передай. Вот прямо сейчас и беги. Нас не бойся, мы – закон и порядок. Мы никого не трогаем. Давай, всем расскажи, и пусть соседки тоже всем, кому смогут, расскажут.
Баба судорожно закивала.
Две Мишени кивнул ей на прощание, и колонна (по-прежнему лишь шестьдесят человек) двинулась дальше.
Вскоре откуда-то с востока донеслась отдалённая стрельба. Две Мишени усмехнулся, очевидно довольный:
– Сработало.
Кадеты разбились на тройки, рассыпались по сторонам, примерно три десятка человек – главные силы – оставались с полковником. Смешно сказать, думал Фёдор, пробираясь вместе с Петей Ниткиным какими-то огородами, Две Мишени что, решил взять Юзовку вот так, нахрапом, с «ротой», состоящей, по сути, из одного слегка усиленного взвода?
Однако они проникали всё глубже, и народ только провожал их изумлённо-перепуганными взглядами.
И именно они, Фёдор Солонов с Петей Ниткиным, заметили торопливо перебегавших вооружённых людей в солдатских шинелях, но с красными лентами на таких же, как у самих кадет, форменных папахах из армейских складов.
Они пробирались, перебегали, солдаты были явно опытными, прошедшими японскую, но кадет они не заметили.
Кинжальный огонь в упор – и, оставив полдюжины тел, четверо уцелевших бросились наутёк, кинув даже винтовки. Один, раненый, тоже попытался бежать, но свалился, успев крикнуть «сдаюсь!».
Подоспевший Две Мишени задал лишь один короткий вопрос:
– Штаб?..
– В гимназии… – простонал пленный, пока Лев Бобровский умело и деловито накладывал жгут и бинтовал рану.
– В какой именно?
– В женской…
У Пети Ниткина в кармане, разумеется, оказался детальный план Юзовки, а где он им разжился – то никому не ведомо.
– Гимназия Ромм или Левицкой?
– А… пёс знает… мы не местные…
– Приметы знаешь?
– Там… вывеска… насосы… и дом кирпичный с башенкой…
