В шумной и веселой «Вене» никто не озирается по сторонам. И никто не обращает внимания на хорошо, но без вычурности одетую молодку в коротком полушубке и цветастом платке. Она решительно тащит за руку могучего сложения мастерового, правда, тоже во вполне приличном пальто с меховым воротником.
– Вот он, изменщик! – Молодка оказывается рядом с Яшей. Аверченко останавливается, глядит сперва с недоумением, но затем начинает хохотать – потому что молодка в полушубке, не тратя время даром, удалым взмахом, точно заправский кулачный боец, отправляет визжащую даму с колен Яши Апфельберга в самый настоящий «нокаут», как сказали бы любители английского бокса.
Шум, крики, мастеровой пытается остановить молодку, но та хватает со стола тарелку с недоеденным Яшей жарким, после чего со всего маху опускает нежный фарфор прямо на голову бывшему товарищу, а ныне – вполне себе господину Апфельбергу.
– Даша! – слабо пищит означенный господин. – Дашенька, милая, я сейчас всё об…
Бац! – и об голову Яши разлетается уже графинчик тонкого стекла.
– Я тебя, изменщик, давно уже заподозрила! Ишь, речи умные он со мной, видите ли, вести не может! «Ровня мне нужна», так, милок?! Ну, я тебе покажу ровню!..
– Даша! – вмешался наконец мастеровой. – Пошли отсюда, Даша!
Писатель Куприн только качал головой, глядя на происходящее. Тэффи аж вскочила на стул, чтобы лучше видеть. Саша Чёрный аплодировал.
– Мы, казачки, изменщикам не спускаем! И спасибо скажи, что у меня скалки под рукой не нашлось!..
Яше досталось изрядно, по виску стекала кровь. Его дама кое-как сумела подняться – Даша расквасила ей нос.
– Какой пассаж! – воскликнул Аверченко. – Дарья, уважаемая, прошу вас, остановитесь!.. Пожалейте этого бедолагу, он уже достаточно наказан!..
Мастеровой гневно фыркнул:
– А нечего было казачку обижать!
– Верно! – поддержала его вдруг Тэффи. Резво, несмотря на свои сорок три года, спрыгнула со стула, подбежала к рабочему, схватила за рукав. – Казачек обижать нельзя! Милостивый государь, вы имеете честь знать эту нашу Брунгильду?
– А ты на Мишу не заглядывайся! – отрубила Даша, презрительно пихнув Яшу на прощание. – Не по тебе он!.. Идём, Михайло!..
Аверченко меж тем уже успокаивал метрдотеля и официантов.
– Всё в порядке, всё хорошо, убыток покроем!.. Да, и принесите полотенец, не видите – голову рассекли человеку!..
– Эх, Михайло, что ж делать-то теперь мне… с чем пришла, с тем и ухожу… Да только и идти-то особо некуда. В Питере никого, в станице родня не примет…
– Даша, постой… Как так вообще вышло-то?
– Да вот так и вышло, Михайло. Заскучал он со мной-то. Я казачка простая, хитростям не обучена. Любить умею, с ухватом на нечистого выйду, хозяйство веду… а вот чтоб умные речи про стихи всякие – это не могу. А Яшке-то изменщику, видать, и впрямь это нужно было. Чтобы он умные слова бы говорил, а барышни в рот глядели да восхищались. А я, что я… Баба простая да глупая…
– Перестань, Даша, ну какая ты глупая! – Жадов не утерпел, взял Дашу за руку. – Ты Яшку любила, холила да лелеяла, выхаживала, пока он раненый валялся. Всё по чести сделала!
– А толку? – горько бросила Даша.
– Какой же тут толк? – развёл руками Жадов. – Не грусти, не в чем тебе себя винить. Молодая, красивая, эх!..
– Ну, молодая, ну, красивая, – Даша перестала всхлипывать и явно ожидала продолжения.
– Вот что, – решительно сказал Жадов. – Никуда я тебя не отпущу. Я теперь на «Русском Дизеле» мастер, да ещё и в рабочем контроле состою, в профсоюзе. Идём, у меня остановишься. Дух переведёшь, осмотришься. Тогда и решишь, что делать. Может…
– Да? – заглянула ему в глаза Даша.
– Может, и заметишь кого другого… не хуже Яши… – и он покраснел, словно мальчишка.
Даша отвернулась. И тоже кивнула, быстро-быстро, словно боясь, что он передумает.
…На свадьбу собрались все александровцы. Вся первая рота – навечно первая; все, кто остался в живых. Служба была в только что отремонтированной корпусной церкви; стояли изрядно поредевшие шеренги александровских кадетов, и отец Корнилий, совсем не по чину смахивая слезу, венчал молодых.
И над целым генерал-майором Константином Сергеевичем Аристовым венец держал вчерашний его ученик, Фёдор Солонов. А над Ириной Ивановной Шульц – её верная Матрёна, тоже проплакавшая всю церемонию.
Не по правилам, не по чинам – мальчишка с погонами поручика и вчерашняя кухарка; да только с ними пройдено столько, что и сказать нельзя.
Стоят и родители невесты. Крестьяне деревни Глухово не дали разорить скромный «барский» дом наехавшим из города «революционным рабочим» (а в реальности – обычным погромщикам). Ивану Ивановичу Шульцу уже семьдесят четыре, матери, Марии Егоровне, пятьдесят восемь. Тоже плачут.
Отца поддерживают младшие братья Ирины Ивановны, Михаил и Дмитрий. У Дмитрия левая рука до сих пор на перевязи, у Михаила нет правой ноги ниже колена – оба брата воевали в деникинской дивизии.
