О, омрачение! О безмерное славоослепление! Ужели еще этою виною не обличается и не обнажается его злоба и умерщвление царей и жажда царской власти? Что может быть яснее подобного обнаружения того, что и было сокровенной внутренней тайной цареубийцы и, вследствие этого, стало явным? Бог на суде еще лучше это откроет и обнажит. И если кто, напротив, в пользу его скажет, что он не ради себя устроил этот крестный ход, а ради матери Господа, тому мы возразим: если вы так предполагаете, то почему он прежде, до своего избрания, этот день недели обычно пропускал и не праздновал? Пусть тот, кто говорит против, положит на уста руку; а еще более заставит таких замолчать сама истина. (...)
Обрадованный удовлетворением своего славолюбия, он не подумал о своей сестре и не пожалел ее, госпожу всей России, оскорбив ее такою сильною скорбью и разлучив ее с таким мужем, умершим не естественной смертью; ту, ради супружества которой с царем некогда он получил всю честь, так что был подобен царю,— после такой славы он не постыдился видеть ее всегда одетой в монашеские одежды. Многих девиц, дочерей первых после царя бояр, своих господ, он насильно из зависти постригал, срезывая, как незрелые колосья, ибо на это не было их согласия. Этим он причинил родителям их вечную скорбь и болезнь, так как они не уберегли их, и те, как кроткие овцы, были пострижены; он не открыто это делал, а обманом, но самое дело явно себя показало,— он боялся, чтобы некоторые не уговорили царя взять одну из них в жены через второй брак, из-за неплодства сестры его; а он тогда станет ничем,— так полагал он в сердце своем, собирая в нем свои беззакония. То, что он сделал чужим детям, то же самое он сделал и сестре; как же он мог оказаться человеколюбивым к чужим? Через некоторое время некто учинил и дочери его такую же перемену одежд, сделав это постыдным образом; если не он, так мы это увидели. А что сказать о жене его и сыне? Их насильно удавили неожиданные враги,— о них более пространный рассказ будет впереди, в своем месте.
Но если было сказано о злобе Бориса, то должно не скрывать и добрых дел его для мира и внести их в повествование, хотя они у него во всем и не искренни были по отношению к людям. Если мы постарались подробно описать все его злые деяния, то не поленимся раскрыть и его добрые дела, пока они не покрылись забвением от течения времени. Что я помню, то и напишу о них, чтобы наш рассказ о нем не показался некоторым злобным и враждебным. Потому что, если бы одно злое о нем было рассказано, а другими сказано о нем доброе, а мы бы об этом умолчали,— то явно обнаружилась бы неправда писателя, а когда то и другое без утайки рассказано, то все уста заградятся.
