И от этого на душе у Бурбы воцарился мир и покой. Хотя всего несколько минут назад он не представлял, как будет встречать этого рязанского «перелёта», в немалой мере повинного когда-то в смерти Кузи. Дело прошлое, но вина остаётся, и ничего не забывается. А что Заруда крутит с ним? Так то его заботы, государские. Боярином стал, с царицей шуры-муры водит…
Он холодно, жестом пригласил Ляпунова в город.
Ляпунов, тронув коня, поехал рядом с ним вдоль строя донцов, с нескрываемым самодовольством взирая на сотни, что встречали его, по чести приёма ничуть не ниже, чем какого-нибудь иноземного посла.
Заруцкий этим хотел шикануть перед ним, своим старым «приятелем» Прошкой. Он уже завёл у себя в Калуге даже Посольский двор.
Остаток дня у Ляпунова прошёл в совете узким кругом. А вечером они много пили и, не пьянея, снова толковали.
– Я забираю царицу с наследником, – заявил Прокопий в конце попойки, когда уже десятый раз было оговорено и просчитано, каким порядком выступит войско из Калуги вслед за рязанским ополчением.
– Царицу вывозить не дам! – отрезал Заруцкий, наливаясь гневом.
– Иван, не спорь, не надо, – стал уламывать его Плещеев. – Прокопий знает, что к чему.
– Нам нужен свой государь! – категорическим тоном продолжал Ляпунов. – Только свой, когда Жолкевский своровал с Владиславом! Маринкин сын не только ваш царевич! Всей земли поставим!..
И он деловито забегал по горнице, теребя рыжеватую бородку и присаживаясь то у одного князя, то у другого, что-то обсуждал с одним, затем с другим.
Заруцкий понял, что царица уплывает у него из рук, и уплывает из-за Ляпунова. И чтобы сбить с него спесь, отыграть царицу, он стал напирать на него, напомнил ему:
– Петрушку-то с твоей измены повесили! И Болотников тоже на тебе!
– Что прошлое-то ворошить! – махнул рукой Ляпунов так, что означало, зачем-де по пустякам говорить. – Поклонились бы, когда надо, Шуйскому…
– Иван, нельзя быть в раздоре! Время не то! Как делу-то помочь? – спросил Шаховской Заруцкого. – Владиславу крест целовать будешь?.. Донцы не позволят! Уйдут!..
– Не уйдут! – перебил его Заруцкий. – Мои казаки! Куда я – туда и они!
– Ну-ну, – глубокомысленно протянул Трубецкой. – А Прокопий верно говорит: пока на Москве никого нет, надо садить своего царевича!
Он обнял за плечи Заруцкого, жарко задышал ему в ухо.
– Смирись, Иван!.. Царица – баба капризная. Сегодня тебя привечает, а завтра иной будет…
Заруцкий подавил в себе старую неприязнь к Ляпунову, стряхнул с себя и руку Трубецкого.
– То царице сам передам. В страхе живёт. Запугали вы её, – сказал он, стал успокаиваться и трезветь, вновь почувствовал себя подтянутым и собранным.
Он обвёл сумрачным взглядом сидевших за столом князей, криво ухмыльнулся в лицо Ляпунову:
– То одному крест целуете, то другого с царёва места скидываете! Своего государя врагам отдаёте, как иную девку в таборы казацкие!
Он поднялся из-за стола и вышел из палаты, провожаемый недобрыми глазами князей, раздражённых на него, на донского казака с тёмным прошлым, немало помыкавшего чуть ли не всеми ими.
Он же прошёл длинными сенями и вышел на женскую половину хором. Подле комнаты царицы стояли его казаки. Он приложил палец к губам, чтобы они не шумели, поднял руку, на секунду задержался у двери, решая, стучать или войти запросто вот так. Затем он легонько стукнул пару раз.
Дверь приоткрылась, в щель выглянула Казановская. Увидев его, она впустила его в горницу.
Марина сидела за рукоделием, успокаивая этим занятием расшалившиеся нервы. В полуоткрытую дверь из соседней спаленки доносились тихие убаюкивающие напевы кормилицы.
Казановская плотно закрыла дверь туда и взглянула на Заруцкого. Тот подал ей знак, и она вышла из комнаты.
Оставшись наедине с Мариной, он подошёл к ней, поднял её из кресла, прижал к себе, почувствовал, как туго она налилась после родов. Гладя по округлившейся маленькой фигурке, он горячо зашептал:
– Мы с Трубецким выступаем. Ты же поедешь с Ляпуновым. Завтра. В Коломну. Она у него в руках… Так надо. Ничего не бойся! Я приеду к тебе… Всё идёт хорошо, хорошо, – задышал он прерывисто, часто…
– Иван, Иван, я хочу быть с тобой! – простонала она, истомно прижимаясь к нему. – Ну хотя бы денёк, часок хотя бы!..
Вот только теперь в ней по-настоящему проснулась женственность. О том, что это такое, она раньше как-то не догадывалась. И вот это навалилось, и ей было тяжко без него: не видеть, не прикасаться… Невыносимо!.. Изнывало, болело всё тело, просило ласки, любви, и не с кем было её разделить…
В соседней горнице деликатно замолчала кормилица, догадавшись, что происходит у царицы. А у двери вместе с казаками на часах стояла пани Барбара, терпеливо переминаясь с ноги на ногу. Она, как верный пёс, охраняла мимолётное свидание своей царицы…
Выйдя от Марины, Заруцкий молча кивнул головой Казановской и спустился на нижний ярус. Там князья вместе с Ляпуновым всё ещё продолжали пить и обсуждать предстоящий поход на Москву.
