– Мы требуем новой встречи с Сапегой! – заявил Филарет писарю и потянул узкий ворот подризника: тот жал, казалось, не давал дышать…
– Почто стеснил?! – потребовали посольские разъяснений от Скумина, обступили его со всех сторон.
– Господа, господа, тише! – закричал Скумин, почувствовав, как жарко стало, неуютно в толпе. – Тем ведаю не я! То спрашивайте вон с того ротмистра! – махнул он рукой в сторону копейщиков, среди которых прохаживался молодцеватого вида гусар с нашивками ротмистра.
Ротмистра позвали. Тот выслушал их и коротко отрезал: «Это приказ короля!»
Князь Василий понял, что с ним бессмысленно о чём-либо говорить, и опять насел на Скумина.
– Сапегу, Сапегу ко мне!.. Кха-кха! – закашлялся он, захрипел. – Хы-ы!.. Хы-ы! – сорвал голос и уже не в силах был ничего сказать…
Ротмистр сочувственно посмотрел на него и ушёл всё туда же, к своим копейщикам.
Филарет попросил всех посольских разойтись.
Те стали неохотно расползаться от палатки Голицына, всё так же возмущаясь.
А он буркнул князю Василию: «Пока!» – и потащился в свою палатку. Он и сам зверски устал, хотел отдохнуть и побыть один.
Князя же Василия его холопы завели в его палатку, и он там слёг в недомогании.
Через три дня к послам заявился Скумин, всё с тем же ротмистром копейщиков, и огорошил их, не меньше чем с оцеплением их стана:
– Его величество указал вам, господа, немедля отбыть в Краков!
– Нас послали не для таких визитов! – возмутился Голицын. – Кха-кха!.. Чёрт-те что!..
– Нечем подняться в дорогу, – возразил на это Фёдор Никитич, со слабой надеждой ещё как-то открутиться от этого. – Поиздержались за полгода в этом месте! Где это видано, так обращаться с послами-то!
Вокруг Голицына и Филарета столпились посольские. Борис Пушкин с юношеским пылом выскочил вперёд и стал наступать на ротмистра. Но его тут же оттеснил с дороги Барятинский. Он выпятил свой большой живот и пошёл на ротмистра.
– Господа, это приказ короля! И я исполню его! – взвизгнул ротмистр, весь красный, и, отступая под натиском Барятинского, ткнул пару раз кулаком ему под бок.
От этого князь Яков хохотнул, как от щекотки, и потянулся к нему своей лапищей, чтобы сграбастать его. Но ротмистр уже отскочил от него подальше и стал ругаться издали.
– Владыка, вам бы подчиниться, – мягко заговорил Скумин, обращаясь к Филарету и опасаясь, что вот-вот всё сорвётся в неприличную драку. – Король не отступится от задуманного. Худо сделаете сами же себе!
– Да уж куда хуже-то! – вырвалось у Фёдора Никитича.
А на следующий день из их стана выкатились телеги, гружённые скарбом послов, и двинулись к реке по раскисшей, грязной, весенней дороге.
Пристань, как и стан, была окружена жолнерами. Полно было вооружённой охраны из королевских рот и на судах.
Дворовые холопы засновали было от телег к берегу, начали перетаскивать вещи посольских, как тут по знаку всё того же ротмистра, не забывшего вчерашнего унижения, на них набросились жолнеры и стали избивать. Холопы, защищаясь, сгрудились подле телег: во все стороны в грязь полетели сундуки, одежда и посуда под злобные крики людей и лай собак. Срубленный палашом упал на землю и Егорка, до последней минуты отстаивая добро митрополита.
– Ироды, что делаете! Креста на вас нет! – возопил Филарет и схватился за сердце.
Рядом с ним что-то по-петушиному закричал Голицын немощным, простуженным голосом.
Но на них навалились жолнеры, оттеснили от холопов и погнали к воде: грубо, как скот…
Фёдор Никитич и Борис Пушкин помогли Голицыну подняться по сходням на струг. Тот, всё ещё слабый, задохнувшийся к тому же от крика, ступил на палубу и сразу сник, перестал ерошиться. За ними, ругаясь, на палубу струга посыпались Барятинский, Луговской, Глебов и боярские дети, последние оставшиеся верными присяге, делу земли…
Струг отчалил. Гребцы налегли на вёсла, повели судёнышко на стремнину. Щербатые, изуродованные огнём и срубами стены крепости сдвинулись вдали с места, поплыли вбок и куда-то назад.
Фёдор Никитич встал рядом с Голицыным, поддерживая его под руку. По щекам у него покатились слёзы. Сквозь их пелену он смотрел на исчезающий вдали Смоленск и воровато копошащихся на берегу жолнеров, растаскивающих посольские пожитки.
В тот же день произошло волнение в стане смоленских боярских детей, которые присягнули королю. Ропот поднялся из-за погрома в Москве и избиения посольских людей. Их стан сразу окружили жолнеры и по приказу короля Сигизмунда всех вырубили. В числе других погиб и Васька Бестужев.
Из-под Смоленска Яков Тухачевский вернулся обратно в полк к Валуеву. Полк стоял в Москве, в Китай-городе, всё так же по дворам, указанным ещё Жолкевским.
Для Якова тоже началась долгая скучная пора. Он целыми днями таскался по городу, по базарам и лавкам, только чтобы не оставаться наедине с самим собой, со своими думами о погибшей в Смоленске семье. Обычно он бродил по улицам до тех пор, пока зверски не замерзал, и не оставалось ни мыслей, ни чувств, и боль внутри вымораживало.
