– Если бы я не прилетел, ты бы так дома ничего и не сказала? На собственную свадьбу хоть прилетишь? Осталось всего две недели, а ну колись, говори правду и только правду.
– Прилечу, можешь не сомневаться. Я уже твоя жена. Меня ничто не остановит.
Я гладила его начинающие седеть густые волосы. Всю свою жизнь я держала все свои эмоции в узде, а здесь меня как будто бы прорвало. Когда очнулась от безумного любовного угара и пришла в себя под кряхтенье растерзанного, обессиленного жениха, я смотрела на потолок и улыбалась: как изменчива судьба, один кавалер собирал диван, а второй им воспользовался на полную катушку. Как я люблю этого взрослого мужчину, как приятно, хоть и больно, что даже во сне он сжимает мою грудь, будто бы боится потерять. На следующее утро, провожая его в аэропорту, мы забились в уголок и целовались.
– Детка, я больше без тебя не могу, не приедешь, как джигит тебя выкраду, не доводи до греха.
– Приеду, можешь не сомневаться, иди, регистрация началась, – я что-то еще шептала ему на ухо, но что, хоть убей, сейчас не помню, да и зачем. Мы оба были такие счастливые.
На площади перед аэропортом взяла машину и рванула на работу. Пришлось от проходной чесать пешком до конторы. И это расстояние, и прохладный воздух с неприятным запахом вонючей капусты мне уже были по большому счету до фонаря. Я свой диплом отработала на государство сполна. Восемь лет, лучшие годы моей молодости пронеслись, как дикий вихрь. Прилетел за мной мой Иван Царевич, пусть и не Иван, да и не Царевич – зато мой. И другой мне не нужен, никто больше не нужен. Не заглянула даже к себе в отдел, сразу ввалилась к директору.
– Что случилось? Ты чего? Откуда ты такая растрепанная явилась? Себя в зеркало видела? Заболела, что ли?
– Владимир Алексеевич, я замуж выхожу.
– Тьфу, наконец-то, может, бес в тебе угомонится, нормальной бабой еще станешь. Поздравляю. А кто он, этот несчастный, если не секрет, конечно, – директор сам засветился от услышанной новости. – По правде мне его уже заранее жалко. Плавает? Тогда его счастье, считай полбеды.
– Почему у нас верх достижений и благополучия – плавающий жених? Говно, между прочим, тоже плавает. Нет, он на суше, у себя в Москве. Журналист.
– Кто?
Бедный директор сначала побледнел, потом лицо его стало буквально заливаться краской, бледным остался один лоб с испаринкой.
– Какой журналист? Надеюсь, у тебя хватило ума держать язык за зубами? Как он вышел на тебя? Или это ты его подцепила? Вот те раз! От дает! Я думал, хлопцы прикалываются, о тебе байки московские насочиняли, чего только не понарассказывали. Я им рты позакрывал. А они, выходит, не врали? Где же он работает, в какой газете или журнале, ты хоть это знаешь?
Я назвала и добавила, что была уже у него в редакции, в его отделе спорта. В общем, далек, слава богу, от моей профессии.
Директор почесал свою репу.
– И на черта тебе это надо? Раскинь на минуточку мозгами. Он тебя и недели не выдержит, не инвалид же парень на всю голову, если в газете работает, дураков там не держат. Мужу нужно суп или кондер какой-нибудь сварить, картошечку с чесноком поджарить. И не просто сварить-поджарить, а чтобы вкусно было. Ты же дома это не делаешь никогда, у вас на бабушке все хозяйство, замучили старушку. Твое счастье, если он там, в Москве к столовкам привык. Хотя как москвички кашеварят, так и ты сойдешь.
– Насчет москвичек – это вы погорячились, у него мама так готовит – пальчики оближешь. С чего вы решили, что я безрукая?
– Так на руки свои посмотри, я таких ногтей ни у кого не видел. Знаешь, что о них наши мужики говорят? – он улыбнулся во все свои тридцать два зуба.
– Не знаю и знать не хочу, будете гадости говорить, я за себя не ручаюсь. О вас тоже много чего говорят. Не база, а помойка.
– Да ладно, я так, от неожиданности пошутил. Огорошила меня своей новостью. Своих, что ли, одесситов не хватает, что на чужбину подалась? Тебе-то грех жаловаться на невнимание мужского пола, только пальчиком помани – так сразу и прибегут. Черт с тобой, попробуй (директор махнул рукой), рискни, раз припекло, мы тебя подождем. Все равно ведь вернешься. Если честно, мне жаль с тобой расставаться, умная ты тетка, хотя и колючая очень, как еж. Но он-то безобидный, а ты…
– А в нашем зверинце только мегерой и выжить можно.
Владимир Алексеевич еще долго сыпал разными вопросами, точь-в-точь повторяя Алку.
– Все, что хочешь, но я не представляю тебя женой, прости, конечно, с твоим характером. Пожалела бы хлопца, добить его хочешь? Он что, слепой и глухой одновременно?
– Нет, нормальный. Деткой ласково меня называет.
– Как?! Сейчас умру от смеха. Мегера-детка.
– А я при нем из своей змеиной шкурки выползаю и нежно греюсь, как на солнышке рядом.
– Нет, определенно ты меня, дурака, разыгрываешь? И когда у вас назначено?
– На конец ноября, числа двадцать пятого мне нужно быть уже в Москве.
