— Еще раз простите меня, я даже не знаю, с чего начать.
Из того, что мне рассказал в тот вечер Кацман, можно было понять, что опасаться за здоровье его дочери пока нечего. Вот почему я предложил ему провести эту ночь у нас на базе. Пантелеймон Соломонович категорически отказался.
Когда я вернулся в домик, там не спали. Пришлось кратко рассказать о несчастье, которое привело к нам этого пожилого и не очень здорового человека.
— Ну как же ты отпустил его одного? — с тревогой спросила меня жена.
— К счастью, он живет недалеко. Но мне кажется, он все равно бы ушел к больной дочери, даже если бы та находилась в другой части нашей области. Ты бы оставила больного ребенка одного?
— Конечно, нет.
— Вот и ответ на заданный вопрос, — сказал я. — Давайте спать.
Долго не мог я уснуть в эту ночь. Перед моими глазами все еще стоял этот седой пожилой человек, которого скрутила болезнь дочери. Вот и сейчас, думал я, ночью, в темноте, пробирается он к самому дорогому для него человеку.
Утро было прохладным и ясным. С первыми лучами солнца мы были уже на ногах. Сделав утреннюю зарядку и пробежав полтора-два километра по лесным дорожкам, мы, как обычно, все вместе собрались завтракать в столовой. В это утро Константинов был особенно весел, без умолку шутил, рассказывал разные смешные истории. К концу завтрака, когда мы допивали кофе, он предложил сделать после обеда вылазку на Красный Камень — романтическое место на островке, расположенном в середине озера и овеянном многочисленными легендами.
Как ни жаль было, но пришлось от экскурсии отказаться и лишить этого удовольствия Антона Алексеевича: мы должны были ехать в Караси. Захватив с собой аптечку, сразу же после завтрака отправились на остановку.
Автобус пришлось ждать недолго. Еще полчаса езды — и мы въехали в небольшое село Караси, на окраине которого находилась дача Кацмана.
Еще издали мы увидели утопающий в зелени домик с желтой крышей и большой стеклянной верандой. Кругом были цветы. Плети дикого винограда окутывали веранду до самой крыши. Подоконники в домике также были заставлены цветами.
На этом живом фоне, радующем человеческий глаз множеством красок, странно было видеть ту угнетающую картину, которая открылась нам, когда мы вошли внутрь дома.
В глубине комнаты в кресле сидела девушка лет восемнадцати-двадцати. Ее глаза были закрыты, а руки словно плети лежали на коленях. Лицо бледное, маскообразное. Рот слегка приоткрыт. Если бы девушка лежала, можно было подумать, что она мертва. В глубоком раздумье рядом с ней стоял Пантелеймон Соломонович. В комнате — абсолютная тишина, даже висящие на стене часы стоят. Пол застлан домотканым цветным половиком. Сквозь стоящие на подоконнике разросшиеся цветы свет проникает плохо. Эта удручающая обстановка передается и нам, и мы с Антоном Алексеевичем в нерешительности останавливаемся на пороге. Так продолжается несколько секунд. Наконец, Константинов негромко кашляет — со стороны хозяев абсолютно никакой реакции. Снова кашель, уже более громкий и несколько раз подряд. На какой-то миг замечаю легкое движение головы девушки, после чего чуть слышно раздается голос: «Папа, к нам кто-то пришел!» Глаза ее так и остаются закрытыми.
Мужчина резко повернулся к нам, как будто тряхнул головой, чтобы освободиться от оцепенения, и, протянув руку, как старым знакомым, с вымученной улыбкой на лице пошел навстречу.
— А я вас все время жду, уже боялся, не случилось ли что.
— Папа, — с недовольством в голосе проговорила дочь, — зачем ты упрекаешь наших гостей?
— Прости меня, доченька. Простите и вы меня, — сказал, обращаясь к нам, — за мою нетактичность.
— Не стоит терять времени, — словно не замечая извинений Пантелеймона Соломоновича, проговорил Константинов. — Скажите лучше, где нам можно помыть руки.
Мы выходим во двор и не можем надышаться воздухом, наполненным благоуханием окружающих дом цветов.
— Что вы думаете по поводу больной? — обратился я к Константинову, но тут же замолчал, увидев Кацмана, выносящего нам полотенце. Он подвел нас к умывальнику, подвешенному прямо на изгороди, и подал душистое земляничное мыло.
— Что вы можете мне сказать? — обратился Пантелеймон Соломонович к нам, когда мы возвращались в комнату.
— Поживем — увидим, — неопределенно ответил Константинов и стал первым подниматься по деревянным ступеням крыльца.
— Пантелеймон Соломонович, — сказал я, обращаясь к хозяину дома, — вероятно, у вас много работы по хозяйству, в саду, например. Так вы можете ею заняться: ваше присутствие при обследовании больной не обязательно. Если нужно, мы позовем.
— Вас понял, — с улыбкой ответил Кацман. — Я действительно в последнее время не работал в саду.
Когда я вошел в комнату, Антон Алексеевич сидел на стуле напротив больной и внимательно рассматривал ее лицо. Осторожно пройдя к окну, я слегка отодвинул два горшка с цветами, чтобы проникало больше света, и сел в стороне на диван.
