«
Круглов опустил голову. Молчали и мы. Дядя Вася, ворочаясь с боку на бок, глухо кашлял на втором ярусе нар. Андреев быстро подошел к пирамиде, взял свой пулемет, вышел в траншею. Зина сидела возле пылающей жаром печки, крепко закусив губы. То и дело она прикладывала ладонь к глазам.
Ротный молча закурил, аккуратно сложил письмо, спрятал его в нагрудный карман гимнастерки.
– Виктор Владимирович, – сказала Зина, – не пишите сейчас матери Леши, повремените малость.
– Придется повременить. Да ведь… – Не договорив, он вышел из блиндажа.
А вскоре я получил отпуск в Ленинград на три дня. Радости моей не было границ. Пробыть вместе со своими три дня! Было четыре часа ночи, когда я вышел на развилку дорог Ленинград – Стрельна – Лигово и осмотрелся. Позади меня, над передним краем, взлетали ракеты. Впереди лежала прямая асфальтированная дорога, покрытая тонкой коркой льда. По ней извивалась поземка…
Восемь километров я отмахал за один час и на проспекте Стачек остановился, чтобы передохнуть. Война изменила все вокруг. Фасады домов были иссечены осколками снарядов и бомб, вместо окон на занесенные снегом улицы глядят глубокие черные впадины. На Нарвском проспекте вдоль стены тянулась очередь плотно прижавшихся друг к другу людей. Увидев меня, разрумянившегося от быстрой ходьбы и мороза, люди на секунду повернули бледные лица в мою сторону. Но именно на секунду, потом их головы вернулись в исходное положение и взгляды голодных глаз устремились на дверь магазина. Многие сидели на земле; скорчившиеся, с зажатыми между колен руками, они казались мертвыми. Во время обстрела никто не уходил в укрытие. Люди терпеливо ждали открытия булочной, чтобы получить блокадный паек хлеба…
На углу Разъезжей и Лиговки горел огромный пятиэтажный дом, и никто не спасал домашние вещи. Стоящие возле дома люди протягивали к огню руки, подставляли теплу спины и бока.
По проспекту Нахимсона две женщины с трудом тащили на саночках труп, плотно завернутый в простыню. Группа красноармейцев шла в сторону фронта. Все время слышались разрывы снарядов…
Я подходил ближе и ближе к улице, где жила моя семья. Сердце усиленно билось. Вот улица Михайлова, мой дом. Я взбежал на третий этаж и остановился перед дверью своей квартиры, не смея постучать, – вдруг дети спят? Все же осторожно постучал и стал прислушиваться. Было тихо… Вторично я постучал уже сильнее, но к двери никто не подходил. Я сел на лестничную ступеньку и закурил. Руки дрожали. По спине пополз страх: «Где они? Почему никто не открывает? Что могло случиться за эти четыре дня, с тех пор как я получил последнее письмо Веры?» Вдруг я услышал на лестнице шаги и бросился вниз. Это была Катя Пашкова, дворник нашего дома. Ее трудно было узнать, так она изменилась.
– Тетя Катя, где мои жена и дети?
Она не ответила, а молча обняла меня и, не глядя мне в глаза, сказала:
– Вера Михайловна ушла из дому позавчера и не возвращалась.
– Куда ушла? Их эвакуировали?
– Нет, она ушла без вещей, со старшим сынком, а куда – не знаю.
Еле передвигая ноги, тетя Катя стала спускаться вниз по лестнице, не отвечая на мои вопросы. Я остановился среди двора. Куда идти, где искать? Или ждать на месте?.. Был ранний утренний час. Я пошел бродить по пустынным улицам города; меня останавливали патрули, проверяли документы, и я опять шел дальше без всякой цели. Так я дошел до Кондратьевского проспекта, и там меня застала воздушная тревога. Пронзительно завыла сирена, к ней присоединились тревожные заводские и паровозные гудки. В воздухе послышался надрывный гул моторов вражеских самолетов. Наша зенитная артиллерия открыла огонь, в ночном небе появились вспышки разрывов.
