На полу лежал шарик из золотистой фольги. Шарик из золотой фольги… Я вспомнил. Шарик. Фольга от шампанского. Подобрал. Спрятал в чемодан. Надо сходить на почту…
Я выпил еще лечебного лимонада и кое-как вышел во двор.
Велосипед действительно стоял возле калитки. Новый, с мужской рамой, дорожный, не «Ласточка», Снаткина — главный потребитель велосипедов в Чагинске. Нога не сгибалась, но я попробовал сделать несколько шагов. Опирался на правую, левую используя в качестве костыля. Неудобно. Плюнул и взял велосипед.
Я вышел на улицу, держа велосипед за руль. Казалось, что со всех домов смотрят на меня как на законченного идиота, да пусть смотрят.
До почты я добирался долго, шагал, опираясь на руль, стараясь держаться поближе к забору; я не встретил никого вплоть до Вокзальной площади, на ней заметил женщину, когда встречаешь женщину на площади, она всегда занята: продает цветы или носки, ждет автобуса или поезда, тащит сумки или прогуливает собаку. Эта женщина больше всего напоминала собачницу, увидев меня, скрылась в вокзале. Мне захотелось пойти, узнать, куда она хочет ехать, но я отправился на почту. Велосипед оставил у стены, вряд ли кто посмеет взять вещь Снаткиной.
Никого и холодно. Тут всегда холодно, я помню, даже в самые жаркие дни. Здесь любили валяться собаки, летом от жары, зимой от мороза, их никто не выгонял. Сейчас собак никаких не осталось. В Чагинске не осталось собак, ушли, собрались утром, ушли вдоль железной дороги, я видел, как одна уходит ночью по берегу.
На окне были намалеваны снеговик и новогодний бегемот в красном шарфе, на прилавке лежали макароны, синие модели почтовых автомобилей и почтальонов, дешевая тушенка, пачки сахара, газеты, подсолнечное масло; почтальона за прилавком не наблюдалось, почта была безжизненна. Сургучом и шпагатом не пахло.
— Эй, — сказал я.
В глубинах почты громыхнуло и послышались расторопные шаги, весьма необычные — почтальон приближалась на каблуках, я слышал, как набойки цокают по кафелю, а потом вдруг в зал вошла средних размеров девушка в жилетке и в бурках, бурки при ходьбе и издавали отчего-то цокающие звуки.
Я допрыгал до прилавка, заметил за стеклом серую соломенную лошадь и расписного глиняного налима.
Посторонняя девушка Соня, судя по бейджу.
— Здравствуйте, мне…
— Квитанцию, пожалуйста, — почтальон протянула руку.
Лет тридцать. На почте десять, собрала коллекцию открыток и канцтоваров, приобрела ослабленное зрение.
— Так нет квитанции. Таисия Павловна за пенсией приходила, сказала, что мне посылка…
— Таисия Павловна?
— Снаткина.
— Вы знаете Снаткину? — почтальон оживилась.
И посмотрела на меня, на ногу.
— Это вас Снаткина? — спросила она.
— Нет, я с моста упал. А у Снаткиной я живу… Я гидролог.
— У ней же писатели живут.
Почтальон разглядывала меня без интереса.
— Я маринист, — сказал я.
Девушка сочувственно вздохнула.
— Мы маринисты, — уточнил я и добавил: — Пишем обычно про воду, про океаны, моря, плотины, водохранилища.
— Писатели про воду? — скептически нахмурилась девушка.
— Да. Как Новиков-Прибой.
— Забавно… А у вас точно посылка?
— Снаткина сказала, что посылка.
— Давайте паспорт, посмотрю.
Я предъявил паспорт. Почтальон стала вбивать в компьютер, долго смотрела в экран, хмурилась.
— Система висит… не работает… Схожу поискать.
— Я возьму тушенку, — пообещал я.
Сунул руку в карман, достал деньги.
В кармане было еще что-то. Конверт. Сложенный пополам, стандартный конверт.
Я сразу понял.
— И газету, — добавил я.
Почтальон выдала тушенку и газету, отправилась искать посылку.
Я остался один. Сел в кресло. Желтое бакелитовое кресло, отполированное практически до зеркального состояния; значительная часть моего детства прошла в таких креслах на станции Данилов, однажды в ожидании поезда я провел в таком кресле шестнадцать часов.
Конверт.
Видимо, Аглая принесла мне письмо утром. Заглянула в окно, увидела, что я лежу на полу, осторожно залезла, сунула письмо в карман куртки. Зачем писать письмо? Хотела поговорить, но не получилось. Телефон не работает. Я сам хотел поговорить, но каждый день не получалось, они меня отвлекали, лезли, лезли… Отличная идея — письмо. Я тоже напишу ей письмо и подкину… Куда-нибудь подкину. Дождусь, пока Надежда Денисовна отправится в ЗАГС, и тоже залезу в окно.
Я вскрыл конверт. Два листа. Почерк. Почерк всегда похож на человека, хороший почерк. В буквах «у» и «д» завитушки, уверенный. Я стал читать, «привет, Виктор…».
Я дочитал, свернул письмо, спрятал в карман.
Почтовая девушка не возвращалась, на старых электронных часах дрожали зеленые цифры. Девушка отсутствовала скоро полчаса. Я сидел и ждал. Никуда не хотелось.
Что-то не так.
С этим письмом было что-то не так. Я упустил… Недлинное письмо.
Я снова достал конверт.
— Молодой человек!
Я вздрогнул.
— Молодой человек! — позвала почтальон.
— Да…
— Не нашла, — вздохнула девушка. — Я тут недавно работаю, а компьютер виснет… Приходите завтра. Может, компьютер заработает… Да! Завтра Елена Константиновна зайдет, она в почте лучше разбирается. Что с вами?
— Тушенка хорошая? — спросил я.
— Нет, — честно ответила девушка.
