Толчок в спину. Грубый и бесцеремонный. А чего с ним церемониться, если он враг? Самый главный и ненавистный враг этим диверсантам. Как и они для него! Это он положил треть десантников СС, это он изрядно задержал их рейд, навлек беду на всю операцию и, возможно, уже сообщил на Большую землю о противнике.
Мютц, командир группы диверсантов, пересилил себя, чтобы не застрелить этого русского офицера на месте. Раненый помощник вовремя остановил его, предложив допросить пленного и использовать его в качестве проводника.
Чекист пришел в себя и застонал. Мютц приблизился к нему и обомлел, услышав поначалу тихий, затем все более громкий и уверенный голос офицера НКВД.
Он пел. Разбитыми губами, пересохшим горлом и еле ворочавшимся языком, но пел. Будто гимн своей отчизны перед приближающейся смертью:
— Заткните ему пасть! — не выдержал Мютц, сжав кулаки. — Певец нашелся. Виль, развяжи ему язык, пусть расскажет, откуда, кто и где основные силы НКВД и пограничников.
— Так точно, герр капитан! Я и без приказа готов вырвать этой свинье кишки, — возбужденно и злорадно отозвался ведущий пленного солдат с перебинтованной рукой. — Я ему сейчас напомню о моих погибших парнях и срыве операции.
— Вильгельм! — гаркнул Мютц, скривившись. — Я не просил пока убивать его. Не переусердствуй там. И напоминаю всем, что операция еще продолжается, никакого срыва нет, мы выйдем из этой чертовой пустыни ночью, незаметно для авиации противника и его конных нарядов. Вон уже аул, там передохнем и с новыми силами в путь. Вперед, бойцы! Фюрер ждет от нас исполнения поставленной задачи.
Один за другим три удара кулаками фрица только придали Синцову сил, он сплюнул кровавую слюну и улыбнулся зверским оскалом.
— Дойче медхен! Бьешь, как баба, — прошептал он, глядя прямо в глаза раздраженного диверсанта.
— Ах ты, проклятый русский осел!
Помощник Мютца на этот раз не стал квасить физиономию пленного, а ударил его в рану на бедре. Эффект удался. Синцов с диким воплем свалился на уже остывающий после жаркого дня песок, заерзал ужом, не в силах перебороть адскую боль и зажать ее очаг — руки были связанными за спиной, от чего их периодически сводило в плечах судорогами.
Он покрыл врага трехэтажным матом, даже попытался зачерпнуть ногой песок и бросить его в глаза обидчика. Неудачно. Диверсант уклонился, чертыхнулся и пнул пленного в бок.
— Вот, выблядок фашистский! Ты мне руки развяжи, падла… Я тебя научу любить ближнего своего…
Еще удар, ругань немца. Потом допрос с пристрастием. Вопрос, удар, ответ в форме грязного ругательства, снова удар, опять вопросы.
Мютц пропустил мимо себя бредущих понурых солдат, навьюченных, как ишаки, и окликнул зама:
— Виль, хватит боксировать. Если не смог сейчас разговорить его, то без толку это. Офицеры НКВД не славятся болтливостью. Тащи его в аул, там спокойно допросим. Какого черта сейчас на ходу выбивать из него признания!
— Командир, вы же сами отдали распоряжение?!
— Ты видишь, он смеется тебе в лицо? Плевал он на твои увещевания и злобу. Все, я сказал. Поднимай его и бегом в укрытие. Не ровен час, этот местный мститель-снайпер уже взял нас на мушку.
Фашисты стали невольно озираться и пригибаться. Будто это могло спасти их от зоркого взгляда Агинбека…
