На очередном гребне самого высокого крайнего бархана лейтенант сквозь черные полосы в глазах и резь в них от песка увидел страшную картину. Самолет вращает винтом, на глинистом такыре лежит убитый летчик, а оба диверсанта пытаются влезть в кабину. Тот, что посильнее и здоровый, пихает раненого командира, подсаживая его с качающегося крыла. И часто оборачивается. Он боится пули в спину в последний момент, тогда, когда все уже схвачено и сделано, финал близок, а фортуна все же улыбается им, диверсантам.
Синцов понимал, что из поганого трофейного пистолета на расстоянии в сотню метров он врага не достанет. Мир в одночасье рухнул, собственная жизнь виделась теперь Николаю ничтожной и бесполезной. Будь оно все проклято…
Одинокий выстрел. Спасительный, долгожданный, меткий. Винтовочная пуля пробила поясницу фашиста в форме РККА, который уже почти подсадил своего тяжелораненого командира. Ахмет дернулся, оглянулся и на миг выпученными от удивления глазами уставился вдаль, туда, где на гребне бархана торчала голова пастуха-охотника, целящегося в оптический прицел. В него, Ахмета.
Фашист рухнул на высохшую глиняную почву, увлекая за собой слабое тело Мютца. Синцов ахнул, заметив это сквозь туманную с красными прожилками пелену в глазах, повернул голову направо и, с трудом улыбнувшись Агинбеку, без сознания уткнулся лицом в горячий песок.
Он открыл глаза. Веки, налитые свинцовой тяжестью, долго поднимали короткие, выгоревшие на солнце ресницы. Он вернулся из забытья, внемля тихим азиатским напевам. Сначала увидел очертания крыла самолета, в тени которого и лежал, головой на ногах того, кто шептал молитвы и заклинания, пел песню вечного странника и ссыпал из вытянутой руки тонкой струйкой песок.
Агинбек!
Старик сидел на коленях, положив друга рядом, головой на свои бедра, раскачивался в такт молитвенным слогам и смотрел вдаль. Он улыбался. Да так широко и радушно, что даже морщины стали веселыми, разбежавшись во все лицо.
Николай разлепил губы, больше не ощущая их сухость, так как мираб окропил их водой. Он силился что-то сказать аксакалу, поблагодарить его, спросить про судьбу диверсантов, всплывших в памяти, но не смог пошевелить языком. И конечностями тоже. Да и понял, что все хорошо, все уже позади и они победили. Они, лейтенант НКВД Николай Синцов и старый пастух-охотник Агинбек.
Офицер снизу вверх взглянул на друга, на его бороду и усы, морщины. Заметил его взгляд, направленный в одну точку, вперед. Скосил глаза и посмотрел туда же.
Там, с вершины бархана, к ним спешили, спотыкались, падали, катились в струях песка вниз, но снова бежали и бежали бойцы. Разношерстная ватага из солдат НКВД и народных дружинников-ополченцев, возглавляемая капитаном Делягиным. Даже Гугуш с ними! Они махали оружием, пилотками, просто руками и спешили на помощь. От этого на душе лейтенанта стал расцветать тамариск, голова становилась легкой, сознание прояснялось. А губы наконец-то издали звуки, и Агинбек замолчал, услышав знакомые уже куплеты, так любимые его другом:
День Победы здесь, в столичных закоулках и подворотнях, еще не ощущался. Да, в квартирах, где были раскрыты настежь окна и балконы, слышался звон фужеров и граненых стаканов от частых чоканий, радостные крики и песни лились со всех площадей и тротуаров, народ гулял и праздновал, готовился к вечернему салюту. Всеобщая эйфория, охватившая Москву, накалялась, кто-то уже двинул на парад, не зная еще, что простых смертных туда не пустят, но поглазеть издалека можно попробовать.
Мальчик семи лет играл в песочнице, поливая водой из синего ведерка сухой песок и возводя из получившегося мокрого фигурки и крепостные стены. Другие пацаны, бритые под полубокс, носились по двору и катали обруч, девочки скакали, играя в классики, солнце пробивалось сквозь молодую, сочную листву вязов и озаряло треть площадки. Воробьи будто с ума сошли — чирикали на все лады, вызывая хищнические взгляды рыжего кота, затаившегося на телефонной будке.
— Чего строим, мужик?
— Кремль, — охотно отозвался мальчонка, подняв глаза на военного с тростью в руке, незаметно подошедшего сзади. — Дядя, а ты кто и как тебя звать?
— Я-то?! Николаем кличут, — Синцов широко улыбнулся, прихрамывая и опираясь на трость, обошел песочницу и осторожно, дабы не навлечь боль на старые раны бедра, присел на краешек. — А тебя как, гвардеец?
— Димка я. Заваров. Из тринадцатой квартиры. А ты к кому, дядя Коля? Не к Абрамовым в восьмую?
— Нет. А почему ты так решил, что туда?
