– Идите. Играйте, – привычно отвечает Серега Данилов, – мы тоже сейчас придем. В воду только не лезьте! – уже в догонку им кричит он.
На ромашки как-то вальяжно садится красивая белая бабочка. («Как облачко с небес».) Ее крылышки трепещут в нетерпеливом ожидании чего-то необычного и важного. Они все сотканы из нереальности и прозрачности воздуха. Я еще раньше заметил эту бабочку. Она грелась на гранитном камне на слове «никогда».
Серега докурил. Аккуратно погасил окурок о спичечную коробку и вдавил его сапогом в землю.
– Ну че, пойдем к Байкалу? Примешь маленько за помин души? – показывает Серега на пузатую армейскую фляжку.
– Пойдем. Приму.
Мы идем к Байкалу. Бабочка летит за нами. Она легко и изящно вспорхнула с цветов, мелькнув белым огоньком на фоне темно-вишневого гранита. Я, глядя на нее, чувствую какое-то облегчение. Как будто душа моя, придавленная чем-то, вдруг сорвалась и устремилась ввысь. Так легко и свободно вздохнулось, а потом стало еще легче оттого, что я понял, что больше сюда «никогда» не приеду. Ибо:
Серега потерялся три года назад. Его не отыскать. И не надо мучить себя и других вопросами, на которые нет ответа. Невозвратимо наше прошлое. «Можно в те же приехать места, но вернуться назад невозможно».
Мы сели на бревно, выбеленное солнцем и облизанное водой настолько, что оно напоминало огромную белую кость. Бабочка села на другом его конце, все так же трепетно подрагивая крылышками.
– Может, ей капнуть за настойчивость, – шутя предложил я.
– Сгорит! У меня же спирт, – серьезно ответил Серега.
Он зачерпнул в кружку воды из Байкала и приготовился разливать спирт в граненые стаканы.
– Будешь разводить или так? – спросил он меня.
– Так, только немного. На один палец.
– А я разведу.
Он разлил спирт. Мне «чистяк» – себе развел. Поставил стаканы на камни. Подобрал кусочек коры перочинным ножом, сделал в нем небольшое углубление и тоже налил туда из фляжки немного спирта. Закрутил ее и положил в воду.
– Пусть охлаждается.
Потом положил свой «спиртовоз» на воду, поджег еще не успевший впитаться в кору спирт и толкнул «кораблик» от берега. Он поплыл, удаляясь. Покачиваясь на невидимых глазу волнах. Мы выпили, глядя на синевато-мерцающее, как в спиртовке, пламя.
Смеясь, подбежали ребята. Взяли по конфетке из разложенной на газете кучки: огурцов, лука, конфет, нарезанных кусков хлеба.
То ли черт, то ли выпитый спирт тянул за язык, но я все-таки спросил у Максима:
– Максим, выходит, у тебя два папы?
– Да, – ответил он сразу, прожевывая конфету, – только один умер, а второй живой.
Ваня дернул его за рукав, и они снова убежали, смеясь.
И бабочка сорвалась за ними.
– Ну че, еще по одной, – предложил Серега, глядя куда-то в сторону. Туда, куда убежали дети.
Мы опять выпили. И я, похрустывая малосольным огурцом и глядя на Байкал, такой спокойный и тихий, попытался представить тот день, отодвинутый от нынешнего на три года. На 1095 дней.
В это время Байкал еще зверел. Свирепствовал. Потом все так же внезапно, как началось, стихло. И показалось солнце. Потом в Листвянку пришел биостанцевский катер, и Галя с Максимом, тогда еще напоминающим кокон со сморщенным личиком, пошли на нем в Коты.
Они шли мимо пади «Черной», «Жилище»…
Было очень красиво и солнечно. От влаги курились горы.
Они еще не знали ничего о Сереге. Да и никто не знал, кроме Байкала. На челе которого к тому времени не осталось ни рубца, ни морщиночки…
Резвились дети. «Вот она, бесконечность конечных путей, – подумал я. – Быть может, в этом смысл бытия?»
Все дальше уплывал «кораблик», на котором уже едва мерцал огонек.
Прохладный веял ветерок.
На душе было бездонно высоко и тихо, как на Байкале.
Говорят, что такая тишина бывает перед бурей.
Как тигра хищный глаз, мерцает глубина…
Стефан Цвейг в предисловии к своему роману «Магеллан» писал: «Книги зарождаются из разнородных чувств. На создание книги может толкнуть и вдохновение, и чувство благодарности; в такой же мере способны разжечь духовную страсть досада, гнев, огорчение.
…Внутренний источник данной книги мне совершенно ясен. Она возникла из несколько необычного, но весьма настойчивого чувства – пристыженности».
Именно досада и пристыженность не давали покоя и мне до тех пор, пока я не начал писать этот документальный рассказ…
