Во времена Маркса, когда у хозяина работало 10–20 работников на мануфактуре, которые занимались трудом, не требующим квалификации, можно было говорить об эксплуатации конкретным хозяином конкретного работника. А нынче при массовом машинном производстве с использованием высококвалифицированной рабочей силы, когда хозяином предприятия является группа держателей акций, в том числе и рабочих, когда с одной стороны, существуют гарантии и жесткий контроль государства при помощи налоговой политики и антитрестовских законов, а с другой профсоюзные объединения работников, невозможно определить — кто относительно кого эксплуататор, а кто эксплуатируемый. Прямая эксплуатация человека человеком заменяется косвеной — через многоликую компанию или государство. И каждый эксплуатирует каждого потому, что совершая работу по своей узкой профессии — он эксплуатируем, но получая квалифицированные услуги — сам эксплуатирует кого-то. То же происходит и у нас в стране. Разве государство не является эксплуататором всех своих граждан? А относительно друг друга? При подсчёте доходов своих граждан Госплан разбрасывает на всех, так называемые, фонды потребления. Однако, не все равно ими пользуются. Поэтому тот рабочий, который ежегодно ездит по бесплатной или частично оплаченой путёвке в санатории, делает это за счет того, кто этим благом не пользуется. Следовательно, косвено эксплуатирует своего товарища. Я уж не говорю о высокопоставленых государственных чиновниках и партийной элите. Поэтому нынче лозунг, предлагаемый всем пролетариям объединяться — анахронизм. Нет сейчас пролетариев.
Форд в 1905 году поставил на конвейер производство автомобилей для того, чтобы их покупали массы рабочих. Если же он им будет мало платить, то есть, чрезмерно эксплуатировать, то сам разорится. Вот вам и диалектика. Кто этого не понял, того раздавили кризисы. Так что не удастся вам собрать под своё знамя рабочих Европы и Америки. Разве что Китая. Да и тут у меня большие сомнения. Страна древней культуры не позволит нести вам знамя. Даже, как вы говорите, пролетарского интернационализма.
Вдруг входная дверь, наскоро обитая паклей и мешковиной, открылась, впустив вместе с облаком пара старшего лейтенанта Шмата. Алёшино внимание было привлечено к диспуту, и он буквально проворонил появление Шмата. Теперь ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы этот неожиданный визит свести к минимальным потерям.
— Чо, деды, чаёвничаете? Об чём трепитесь? Никак начальству косточки перемываете? Али ещё чего хуже? А?
— Никак нет, гражданин начальник. Вот обсуждаем перспективы революции в Китае. — ответил Дед.
— А ты, чо там за книги вертишь? — подозрительно разглядывая розовые тома в руках у капитана, проскрипел Шмат.
— Ленин. Сочинения.
— Ну-ка, дай гляну.
Шмат подозрительно осмотрел несколько ленинских томов, полистал и, убедившись, что в обложке вместо сочинений вождя не помещена какая-нибудь нецензурщина, успокоился.
— Ну, дак какие перспективы?
— Исключительно хорошие, гражданин начальник.
— То-то же. Нас теперь — во сколько! Голыми руками не возьмешь! Пролетарии всех стран! Ладно. Закругляйтесь. Штоб через десять минут лавочка была закрыта. Понятно?
— Так точно, гражданин начальник!
Утром, 6-го марта, как и ожидалось, развод затянулся. Вернее, он никак не мог начаться. Зэки тихонько переминались с ноги на ногу, переговариваясь в строю, обсуждая уже всем известную новость о смернти товарища Сталина. Все — и зэки, и охрана ожидали начала импровизированного митинга, на котором должен был сделать сообщение «сам» — майор Портков, начальник лагеря.
Морозец был небольшой, градусов 15. Чувствовалось близкое дыхание весны. Высокие сплошные облака, как громадной белой периной, застилали весь видимый купол неба, и при полном безветрии в воздухе лениво кружились пушистыми крупными созвездьями снежинки.
Майор Портков появился в сопровождении старшего лейтенанта Шмата. После обычной процедуры доклада, надев скорбную торжественную маску, он начал читать по бумажке официальное сообщение о последовавшей вчера, 5-го марта, смерти (шло перечисление должностей и званий) великого и гениального вождя и учителя товарища Сталина Иосифа Виссарионовича. И вдруг, в этот скорбный момент, когда по мысли майора должна была наступить траурная пауза, называемая почему-то минутой молчания, откуда ни возьмись, как в сказке, прямо перед строем, спокойным деловым, можно сказать, даже парадным галопом, продефилировал — сначала с правого фланга к левому, затем вспять, крупный заяц-беляк.
Все три сторожевых пса — Иден, Аденауэр и Эйзенхауэр, навострив уши, вытянув хвосты, восторженно взвизгнули и залились лаем в три голоса, приняв появление зайца, как приглашение к игре. Здоровенные, как телки, псы волочили своих проводников по сугробам, поднимая облака снежной пыли.
Заяц, тем временем, повернув к первому внутреннему ряду колючей проволоки, спокойно присел, выстрелил из-под хвоста заячьим горохом, а затем преспокойно, как кот, стал прихорашивать тёмные уши.
