– Я знаю, он указал на кого-то другого, а не на того, на кого указала ты. Потом заявил, что было слишком темно, чтобы подтвердить, и указал на кого-то еще. Я читал отчет. Этим он все усложнил, – сказал Шмоер сочувствующим тоном.
– И благодаря ему… он на улице. Насильник на свободе. Еще один.
– Роберт извинился перед тобой?
– Ему потребовалось несколько месяцев. Он появился в дверях класса и… прочитал мне строчку из Оскара Уайльда о прощении. Это был самый детский поступок, что я видела от парня за долгое время. Я сказала ему, чтобы он уходил и я больше никогда не хочу его видеть.
– Думаю, этим он пытался помочь себе, а не тебе, – проницательно заметил профессор.
– Я так и подумала.
Такси остановилось перед домом, на котором новогодние гирлянды были развешаны не до конца. За исключением пары темных пятен вдали вся улица была уже украшена, и дома светились ярко, будто днем. Рождество в этом районе всегда наступало рано – традиция, заведенная жителем 84-й улицы в середине 1960-х годов и вскоре распространившаяся среди соседей.
– Родители Киры живут где-то здесь, в одном из этих домов, – сказал профессор, выйдя из машины.
– Наверное, ужасно узнать, что твой сосед украл твою дочь.
– Возможно, это был не он. Для этого мы здесь. Чтобы выяснить хотя бы это.
– Да, но они еще об этом не знают.
На улице не было ни души, хотя в это время года она считалась туристическим местом, и у меня закружилась голова. Словно по подвесному мосту, я прошла по плитке к двери дома семьи Фостер, внутри которого горел свет. Мы трижды громко постучали позолоченным дверным молотком, и дверь открыла брюнетка в халате с темными кругами под глазами.
– Что вам нужно? Кто вы? – спросила она растерянно, не понимая, что мы здесь делаем.
Аарон проводил Грейс в спальню, чтобы та отдохнула после больницы, и стоило только рухнуть на домашний диван, как он зарыдал от отчаяния. С одной стороны гостиной, на столе, который обычно был заставлен рамками с фотографиями, где они трое были вместе, теперь молчали телефоны, трезвонившие до этого дни напролет. Добровольцы ушли домой несколько часов назад, убедившись, что звонки иссякли. Вдруг один из телефонов настойчиво зазвонил, и Аарон резко встал, заливая трубку слезами, которые пропитали его бороду.
– Алло? Вы знаете что-то о Кире? – с надеждой спросил мужчина.
Но на другом конце эхом отдавался смех пары подростков, которые звонили ради розыгрыша.
– Это вас должны были похитить, сукины дети! – прокричал он с тоской. – Моя трехлетняя дочь исчезла. Вы понимаете, каково это?
Он подумал, может быть, кто-то на другом конце извинится, но несколько секунд спустя из телефона снова донеслись лишь два обидных смешка.
Аарон закричал.
Он кричал так громко, что ему вторил вой собаки с улицы. Затем, не в силах выдержать больше ни секунды, мужчина схватил телефоны и дернул, вырвав провода из усилителя, соединяющего телефонный узел. Он бросил трубки в мусорный бак и проклял себя за то, что вообще пытался заставить мир помочь ему.
За годы работы в страховой компании Аарон всегда старался как-то выручить своих клиентов. Он немного подделывал документы, чтобы их приняло начальство, закрывал глаза на первоначальные анкеты медицинского страхования, составлял отчеты о повреждениях нетронутых автомобилей с единственной целью – изменить цвет краски. Это не была работа его мечты, но именно она позволяла ему оплачивать счета и жить безбедно, а единственным недостатком было то, что иногда ему приходилось переступать через себя и отказывать в страховом покрытии, когда начальство жаловалось на низкую рентабельность офиса. Он довольствовался тем, что достигал минимальной нормы, выполняя, но никогда не перевыполняя установленные показатели. Благодаря этому его любили клиенты, хотя и не все. Нельзя достичь всеобщей любви, когда тебе приходится отказывать в дорогостоящем лечении рака или сообщать, что после несчастного случая, где человек лишился обеих рук во время ремонта в гараже, страховка покроет протез только для одной из них.
