Но они были немыслимо похожи, и он уже так давно никого не любил... разве что иногда, случайно, в городе... Ариенрод стала его действительностью, Мун — только воспоминанием. И он начинал этого бояться; он боялся утратить связь с реальностью, но боялся утратить и собственное «я», а потому промолчал, когда, наверное, следовало принять ее недвусмысленное приглашение...
Но теперь обрезана та нить, что связывала его с жизнью на островах. Мун больше нет. Покинула Тиамат. Улетела неведомо куда. Теперь больше нет причин возвращаться домой... все равно не распутать то, что они напутали со своим будущим... Он никогда больше не увидит ее, никогда не почувствует рядом ее обнаженное тело — как тогда, впервые, на плетеном коврике у камина... Тогда ветер гремел кровлей и свистел за окнами в темноте, а в соседней комнате спокойно спала бабушка... Слезы наконец полились; он повернулся на бок и похоронил их в теплой мягкой подушке.
Он не столько услышал, сколько почувствовал, что в комнату кто-то вошел, — пахнуло холодным ветерком из открывшейся и бесшумно затворившейся двери. Он приподнялся, вытирая мокрые щеки, и хотел было вскочить, узнав королеву, но она удержала его, положив руку ему на плечо.
— Нет. Сегодня мы с тобой не королева и ее подданный, а всего лишь двое людей, одновременно потерявших того, кого любили. — Ариенрод присела с ним рядом. Ее свободно струящееся платье приоткрывало одно плечо. Она была одета почти просто, на шее — лишь ожерелье из кованых металлических листьев, нанизанных на шелковую нитку с узелками.
Он еще раз вытер лицо, как бы стирая с него и собственную растерянность. Но ничуть не смутился.
— Я... я не понимаю... ваше величество. — Зачем она пришла сюда, почему сидит на его постели? Можно подумать... — Откуда вы узнали? О Мун? О Мун и обо мне?
— Тебе, значит, по-прежнему не ясно, откуда я все знаю? После стольких дней, проведенных здесь? — Она улыбнулась.
Он потупился, обхватив руками колени.
— Но почему... именно мы? Столько людей... мы ведь всего лишь дети Лета.
— Разве ты до сих пор ни о чем не догадался, Спаркс? Посмотри на меня. — Он поднял голову. — Я ведь напоминаю тебе кое-кого?.. Я напоминаю тебе Мун, не правда ли? — Он кивнул. — Ты думал, я этого не знаю? — Она коснулась его плеча. — А я знаю все. Знаю, что это... беспокоит тебя. Она мне родная, одной крови со мной; ближе мне, чем даже ты — ей.
— Может быть, вы... — Он пытался представить себе, в каком родстве они могли состоять, ибо были удивительно похожи, даже в мелочах. — Вы ее тетя? Сестра ее отца?..
Ариенрод покачала головой; светлая прядь волос выпала из прически и заструилась по шее.
— У Мун нет отца... И самой ее тоже больше нет у нас — ни у тебя, ни у меня. Мне так и не представилось возможности повидать ее, но она мне была так же необходима и бесконечно дорога, как и тебе. Может быть, даже больше. Когда-нибудь, надеялась я, она сможет тоже поселиться здесь, в столице, с нами вместе. — На него Ариенрод больше не смотрела; взгляд ее беспокойно скользил по стенам, по украшенной резьбой столешнице...
— Она бы сюда никогда не приехала. — Голос Спаркса звучал уверенно. — Во всяком случае, после того, как стала сивиллой.
— Ты думаешь, нет? Даже ради тебя? — Рука Снежной королевы все еще сочувственно сжимала его плечо. Он вздохнул.
— Для нее всегда важнее всего было стать сивиллой. Но почему вы сразу не сказали мне... о ней и о вас? И... о нас? — Каким-то образом получилось, что он разговаривал уже как бы не с королевой, а с тем единственным человеком, который способен был понять, сколь велика его утрата.
— Я бы непременно со временем рассказала тебе. Вот теперь рассказываю... Мне хотелось сперва понять, хорош ли возлюбленный у моей... родственницы; тот, кого она предпочла всем остальным. Надо сказать, я весьма одобряю ее выбор, весьма! — Рука Ариенрод снова легонько сжала его плечо. Потом она убрала руку и раздраженно отбросила за спину выпавшую из прически прядь; от этого движения волосы ее совсем рассыпались по плечам. Он никогда не видел ее такой — усталой, огорченной, разочарованной. И человечной. Такой похожей на него самого... такой похожей на Мун.
— Теперь я уже никогда не узнаю Мун, Спаркс. У меня остался только ты, чтобы рассказать о ней, напомнить мне, какая она. Расскажи мне, что ты помнишь наиболее ясно и наиболее глубоко связываешь с ней. Что она любила? Что ты в ней любил больше всего? Расскажи мне, как сильно ты ее любил...
Та ночь, наполненная светом очага и шумом ветра, снова возникла в его памяти; и еще — связанные с той ночью тысячи других воспоминаний о Мун: девочка в грубых рукавицах, с ним вместе вытаскивающая из полной сети рыбу и раскладывающая ее на ледяной палубе: девочка, бегущая по пляжу с раскинутыми навстречу ветру руками; и снова она, уже почти взрослая, любимая, шепчущая ему нежные слова и сама такая нежная, теплая рядом с ним...
— Я не могу. Не могу рассказать вам о ней... — Голос у него сорвался. — Не теперь.
