Мы приближались к железной дороге; я дремал, покачиваясь в бледно-голубоватом воздухе. Шкура Тибета обнажена. Ландшафт из гранитных зубцов и землистых плит. На санаторном солнышке температура иной раз поднималась выше минус двадцати по Цельсию. Не питая склонности к казармам, мы ехали мимо передовых китайских деревень; предпочитали монастыри. Однажды мы присутствовали на многолюдном собрании паломников во дворе буддистского храма на окраине Юйшу. Они возжигали благовония перед алтарем. Вокруг громоздились грифельные доски с буддистскими мантрами: «Ом, драгоценность в цветке лотоса».
Тибетцы двигались вокруг этих горок под звуки ритуальных барабанов, которых слегка касались кистью. Какая-то крохотная девчушка протянула мне четки — я перебирал их весь месяц. Спокойно стояло лишь одно живое существо — як. Снаряженный по-военному, он невозмутимо жевал картон. Опираясь на деревянные костыли, копошились в пыли болезные, изуродованные артритом или покрытые язвами люди: они пытались получить преимущества в цикле перерождений. Пахло смертью и мочой. Верующие вертелись в ожидании конца этой жизни. Иногда на первый план выдвигалась группа щеголей, будто с подмостков, — физиономии под Курта Кобейна, меховые одеяния, очки Рэй-Бэн, ковбойские шляпы — этакие жутковатые рыцари большого манежа. Как и все славные цыгане, тибетские любят кровь, золото, драгоценности и оружие. Им приходится, однако, выходить без ружей и кинжалов, потому что Пекин запретил ношение оружия задолго до 2000 года. Диким зверям это разоружение населения принесло пользу — меньше стали палить по пантерам. А с психологической точки зрения эффект оказался катастрофический, ибо мушкетер без шпаги — голый король.
— Эта круговерть, хороводы, — сказал я. — Можно подумать, грифы над трупом…
— Солнце и смерть, — произнес Лео, — разложение и жизнь, кровь на снегу; этот мир — колесо…
В путешествии всегда пригодится философ.
Огромное тело Тибета лежало, будто больное, в разреженном воздухе. На третий день мы пересекли железную дорогу на высоте более четырех тысяч метров. Рельсы шли с севера параллельно асфальтовой трассе. Они уродовали степь. Пятнадцать лет назад, как раз когда начиналось строительство железной дороги, я проехал здесь на велосипеде в направлении Лхасы. Тибетские рабочие с тех пор поумирали от истощения, а яки научились смотреть на проходящие поезда. Я вспоминал о том, с каким трудом вырывал километры у горизонтов, слишком широких для велосипеда. Такие усилия не получалось компенсировать привалами среди альпийских лугов.
В ста километрах к северу, около деревни Будунцюань, мы поднимались по обещанной Мунье Долине яков. Путь теперь тянулся на запад, вдоль застывшей светлым шелком заледеневшей речки с песчаными откосами.
На севере пространство окаймляли ледники гор Куньлунь. Вечером горы краснели и отделялись от неба. На южном горизонте чуть виднелся неизведанный Чангтан.
Дорога привела нас к хижине саманов на высоте 4200 метров. Тишина и свет — что за прекрасное вложение в недвижимость! Именно здесь, на узких горных склонах, обещавших скоротечные ночи, расположился на ближайшие дни наш штаб. Эрозия проковыряла в стенах дыры, сквозь которые виднелась линия хребта, — неврастенический пейзаж… В двух километрах к югу от нашего убежища гранитные своды достигали высоты 5000 метров; завтра мы будем вести наблюдение с этих хребтов, а сегодня они торчали перед нами, наваливаясь всей своей мощью. К северу река крутила в ковше ледника свою паутину шириной в пять километров. Это была одна из трех тибетских рек, воды которых текли не к морю, а утопали в песках Чангтана. Даже природные элементы располагаются здесь в соответствии с буддистской доктриной угасания.
В течение десяти дней каждое утро мы шли по окрестностям широкими шагами (надо было поспевать за Мюнье), пересекая горные скаты. С рассветом поднимались на четыреста метров выше домика, на гранитные гребни. Мы приходили туда за час до восхода солнца. Воздух пах холодным камнем. Температура минус двадцать пять градусов по Цельсию; это не располагало ни двигаться, ни говорить, ни впадать в меланхолию. Ошалелые и преисполненные надежды, мы просто ждали появления солнца. Наступал рассвет; желтое лезвие прорезало ночь, спустя два часа солнце рассыпало свои пятна на скатерти камней с торчащей здесь и там травой. Мир являл собой заледенелую вечность. Казалось, рельефы гор никогда не выйдут из холодного оцепенения. И вдруг огромная, на первый взгляд безжизненная пустыня в лучах подступавшего света оказывалась усыпанной черными пятнами: зверями.
Из суеверия я не говорил о пантере — она появится, когда соблаговолят боги (как я почтительно именовал случай). Мюнье в то утро заботило другое. Он хотел приблизиться к диким якам — их стада мы заметили в отдалении. Он с почтением и ласково говорил об этих животных.
— Яков называют drung, именно ради них я приезжаю сюда.
