Атмосфера внезапно становится настолько напряженной, что я ощущаю тревожность, которой до сих пор не было. Мэтти начинает суетиться, поворачивается к чайнику, поднимает его и снова опускает. Сисси откладывает вязанье в сторону и начинает раскачиваться в своем кресле. Брови у нее насуплены.
– Что-то не так? – спрашиваю я.
Мэтти ставит чайник на место, постукивает по нему ногтями, потом снова поворачивается ко мне. Она смотрит на меня своими бездонными глазами.
– Итак, – говорит она, – это то, что мы думали. Все начинается сначала.
– Что начинается?
Сисси тихо говорит:
– История. История начинается снова.
Они осторожно подбирают слова, отвечая на мои вопросы. Вскоре я понимаю, что в действительности на вопросы отвечаю я. Они хотят знать, как я услышала об этом месте, на каких условиях я сюда попала и кто меня сюда привлек. Я стараюсь придерживаться версии, преподнесенной для Элисон, просто на всякий случай, если кому-то в будущем придет в голову сравнить эти истории.
– Я художница, – говорю я им.
– Правда? – быстро говорит Сисси. – В самом деле?
Я колеблюсь:
– Да.
– Вы выставляетесь? Продаете работы? – Она спрашивает с подозрением.
– Хм… нет. Еще нет.
Это, кажется, ее успокаивает, хотя я не могу понять почему.
– И вы приехали сюда, чтобы рисовать?
– Да. В тишине и спокойствии.
– Одна-одинешенька, – говорит Мэтти.
– Это верно.
– У вас есть муж? Семья?
– Мы с мужем живем отдельно, – отвечаю я сухо.
Они переваривают сказанное молча. Не спрашивают о детях. Они хотят узнать больше о Софии и Агнес. Я могу только предполагать: они заботятся о своем старом доме, хотят понимать, что происходит в нем сейчас. Как-никак, они пришли изучать меня вскоре после того, как я приехала. Сейчас с моей помощью они пытаются разобраться с новоприбывшими.
– И они пошли в церковь, – произносит Мэтти.
– Да, – говорю я. – Одетые в очень красивые белые одежды.
Мэтти кивает, ничуть не удивленная, и говорит:
– Да, понятное дело.
Она заваривает чай, сняв чайник с плиты перед тем, как он начнет свистеть, и наливая воду в фарфоровый ярко-желтый заварочный чайник. Потом она колдует с чайником над стоявшими в ожидании чашками и добавляет в чай молоко. Она двигает одну чашку в моем направлении:
– Вот.
Затем она идет к Сисси, поднимает ее руку и вкладывает ручку чашки в согнутые пальцы:
– Это тебе, старушка.
– Спасибо, – говорит Сисси.
Я благодарю Мэтти и пью чай. Он неожиданно кажется очень вкусным – как раз то, чего мне хотелось после прогулки.
– Вы до сих пор не рассказали мне о тех временах, когда жили в этом доме, – улыбаясь, говорю я. Разговор о новоприбывших породил между нами какую-то связь – по крайней мере, я на это надеюсь. Теперь мы объединились против чужаков. Разве не так?
Мэтти вздыхает, а Сисси потягивает чай. Она сидит на стуле напротив меня. Она бросает на меня короткий взгляд и говорит:
– Не думаю, что вы человек верующий.
Я не знаю, что ей ответить. Я хочу сохранить нашу связь, поэтому постараюсь сказать то, что придется ей по душе. Однако не уверена, угадаю ли.
Я не думала об этом много лет. Я ходила в монастырскую школу, меня учили монахини и старые девы, и вся школьная жизнь вращалась вокруг церковного календаря и церкви. У нас было множество уроков религии – это называлось «богословием», как будто нас учили быть ангелами, – но никаких вопросов задавать не полагалось.
Сестра Марта заставляла нас учить наизусть «Величание Богородицы» и «Ныне отпущаеши».
И мы бывали в церкви по два раза в день, на утренней службе и на вечерней. На утренней службе я дремала, но вечернюю любила: сумрачность церкви, золотисто-оранжевый свет от свечей, трепещущий на стенах и делающий их розовыми, бесстрастие короткой службы и мольба о защищенности.
