Коньки Хедвиг… Вот что он держал в руках, когда я пришёл сюда в первый раз!
Хенрик крутил коньки в руках, будто не знал, что с ними теперь делать. Потом положил их на стол. Я потянулся и осторожно провёл пальцем по холодному лезвию конька.
– Я и с домом не смог расстаться, – продолжил Хенрик. – Вот он и стоит пустой, разваливается.
– Но почему бы вам туда не переехать? – спросил я.
Хенрик кашлянул и отвёл глаза.
– Я чувствую, что она всё ещё там. Бродит по комнатам и никак не разберётся, что же случилось. И не хочет умирать. Думаю, так оно и есть. Ведь если кто и любил жизнь по-настоящему, так это моя сестра.
– Да, так, пожалуй, и есть.
Моё сердце учащённо забилось. Да, никто не любил жизнь, как Хедвиг.
– Иногда мне кажется, я вижу её, понимаешь? Её тень, рыжие волосы мелькнут и исчезнут за углом.
Хенрик снова поднял на меня глаза.
– Понимаю, это звучит глупо. Будто я верю в привидений.
– Нет, глупым мне это совсем не кажется.
Он улыбнулся. В его глазах блеснул огонёк, и я понял, на кого так похож Хенрик. Хотя он был немолод и прошло уже пятьдесят лет, глаза у него были точь-в-точь как у Хедвиг.
– Спасибо, Юлиан! – сказал он. – Ты славный парнишка. Надеюсь, твои друзья это ценят.
– Не знаю… у меня не всегда получается быть хорошим другом. На самом деле… в последнее время я не особо хорошо обходился со своими друзьями.
Хенрик смотрел на меня так, будто видел насквозь и понимал намного больше, чем говорил.
– Если ты сделал то, о чём сожалеешь, ты можешь это исправить, – сказал он. – Настоящий друг всегда простит тебя.
Я кивнул. Так оно и есть. Я должен всё исправить. И сделать это нужно сегодня, как и позаботиться о том, чтобы к Августе пришло Рождество.
– Вы не могли бы одолжить мне коньки? Только на один вечер.
Хенрик посмотрел на коньки, коснулся белой кожи ботинка.
– Одолжить?
– Да, они мне нужны, чтобы помириться с другом.
Хенрик открыл было рот, чтобы ещё что-то спросить, но, очевидно, передумал.
Он помолчал, но потом всё же спросил:
– Ты оказался на вилле «Веточка» не случайно? Залез в дом не из озорства?
Я покачал головой.
– Нет.
– Ты что-то знаешь о Хедвиг?
Я кивнул.
Хенрик подвинул коньки ко мне.
– Бери. Но обещай, что однажды ты расскажешь мне всё.
– Обещаю.
На самом деле мне ничего так не хотелось, как поговорить с кем-нибудь о Хедвиг.
– Но пришёл ты не из-за коньков?
– Нет. Я пришёл из-за типографии.
Мне прямо не терпелось рассказать ему правду.
– Я хотел попросить вас помочь мне сделать рождественскую открытку. Нет, не так. Мне нужно много открыток.
Глава 20
С крыльца раздались голоса Августы и родителей. Несмотря на малый сочельник они ходили в детский сад и на работу. Вот и хорошо, так они не видели, над чем я трудился целый день. А теперь к их приходу всё было готово.
Я сидел на диване и ждал. Но это не означает, что мне удалось расслабиться. Я чувствовал, что напряжён как тетива.
В замке повернулся ключ, они вошли и включили в прихожей свет – я услышал щелчок выключателя, и под дверью появилась тонкая полоска света. Пока они не войдут в гостиную, они ничего не увидят.
Я слышал, как они раздеваются и вешают одежду. Вели они себя тихо, должно быть, чувствовали, что что-то готовится.
Наконец они вошли в гостиную, включили свет и замерли. Мама, папа и Августа.
И вот что они увидели: повсюду были развешаны рождественские открытки. Большие и маленькие, открытки с блёстками и позолотой, глянцевые и матовые, цветные и чёрно-белые. Только Хенрик умел делать такие красивые открытки. И на всех них были фото одной и той же девочки.
– Это же Юни! – воскликнула Августа.
Я отнёс Хенрику весь альбом, и вместе мы отобрали кучу фотографий. Юни младенцем, Юни двухлеткой в памперсах, фото первоклашки, фото с конфирмации и много-много других. На большинстве фотографий Юни улыбалась и даже смеялась, ведь такой она и была. На фотографиях Юни была такой, какой я её помнил.
На фотографиях улыбалась не только Юни, но и остальные. Вот Юни в объятиях мамы, вот Юни играет в бадминтон с папой, а вот Августа сидит у Юни на плечах, а тут мы с Юни в её кровати ранним утром, взлохмаченные со сна.
Августа подбежала к открыткам, сняла несколько штук и стала рассматривать.
– Какие красивые! Очень красивые!
Мама с папой ничего не говорили. Они молча обходили гостиную, останавливались у каждой фотографии и гладили её пальцами, гладили улыбку Юни.
Августа собрала целую стопку фотографий.
– Можно мне взять эту? И эту! И эту!
– Да, конечно, – проговорил я. – Пожалуйста!
Августа расплылась в улыбке.
– Спасибо!
Мама с папой по-прежнему молчали.
Я встал.
– Если хотите, вы тоже можете взять себе несколько, – сказал я им.
Они не отвечали. Просто ходили от одной фотографии к другой с вытянувшимися лицами. Сердце у меня в груди билось сильно и часто. Они, наверное, и не думали ничего говорить. Они, наверное, так ничего и не поняли. Пожалуй, мне стоит поднажать.
– Я пытался делать так, как вы говорили, – произнёс я. – Не говорить о Юни в надежде, что со временем боль утихнет… Но так нельзя, так невозможно.
Оба посмотрели на меня.
