Если бы речь шла о волке, то я бы подумала, что после случившегося в таверне это проявление собственничества. Метка, что я принадлежу ему. Чтобы не повадно было кому-то претендовать на понравившуюся самку.
Но Таррум человек. А поведение людей мне не столь знакомо. Его же понять сложно вдвойне.
Голос Лиса будто бы отрезвляет:
– Тут ночевать собралась, Лия? Пойдем.
И подобрался ведь еще так тихо, что даже я не успеваю заметить. Он ведет меня назад, в таверну, но я идти не хочу. Засыпать в тесной удушливой комнате – удовольствие не для таких, как я. Ведь вместо серого, поросшего плесенью потолка привыкла я видеть бескрайнее синее небо, а вместо пропахшего сыростью белья – ощущать мягкость свежего снега.
Лежу на старой скрипящей кровати. Смыкаю глаза, но сон не идет. За стеной, в другой комнате слышу чужой разговор:
– …и надо же было тебе обязательно внимание к себе привлечь, – голос Лиса.
– А что я должен был сделать? – огрызается норт.
– Ничего, – спокойно говорит Аэдан, – Иногда лучше всего не пытаться вообще что-то делать. Не геройствуй зазря. У девчонки самой зубы есть, забыл? И весьма остренькие.
– Не забыл, – недовольно сообщает Таррум, – Но она бы внимание привлекла побольше, чем я.
– А все из-за какого-то ничтожества.
– Не стоило нам останавливаться здесь. Тут сброда разного достаточно. По некоторым так и плачет виселица.
– Другого выхода не было. Никто не должен знать, что ты отбывал из столицы, – говорит Лис, – И, кстати, Ларре. Кто тебе личико разукрасил? Не наша ли принцесса, которую ты спас сегодня от грозного дракона?
– Не твое дело, Аэдан, – холодно отвечает ему собеседник, – Разговор окончен.
– Только кажется мне, что скоро к нему мы вернемся…
Больше ни звука не слышу. Но сегодня я выяснила одну важную вещь: Аэдан приблизился к норту ближе, чем смела я даже предполагать. Говорить привык Лис, не боясь господского гнева, а общался сейчас, пока нет никого, с Таррумом будто на равных.
***
Как только небо светлеет, мы тут же трогаемся в путь. Пока люди седлают своих лошадей, вижу вчерашнюю пару. Мужчина, как и мы, уезжает, а девушка стоит с порозовевшим и опухшим лицом. Глаза ее влажно блестят. И веет от нее… так тоскливо.
– Он вернется? – спрашиваю и тут же пристыжено смолкаю, испытывая неловкость за свое неуемное любопытство. Не нужно мне, волчице, лишний раз общаться с людьми.
– Нет, – отвечает Аэдан, странно поглядывая на меня.
– Но она же… понравилась ему, – недоумеваю я.
– Не настолько, чтобы остаться.
Это не укладывается у меня в голове. Как можно оставить борьбу за ту, что тебе мила? Не могу понять, как человек легко отбрасывает то, что некогда ему было дорого, обращается с другими хуже, чем с собственным камзолом.
Но ведь это не должно меня удивлять. Всякий волк знает, что ненавистный нами враг не ведает верности, не знает, каково быть истинно преданным кому-то.
Ведь предавший однажды не сохранит надежности впредь.
И все-таки мне не хочется в это верить. Надежда – вот, что мне остается. Мы, волки с севера, слишком привыкли ею питаться, чтобы потом отступать.
***
После смерти во льдах Ильяса ждет чернильная тьма, поглощающая его без остатка. Он поднимается, обессиленный, слабый, и, пошатываясь, делает шаг.
– Очнулся? – слышит рядом мягкий шелестяще-звенящий голос.
– Кто вы? – тихо спрашивает, – Я мертв?
– Что ты, мальчик! Сплюнь. Стольких уберегла я от смерти… Ложился бы. Слабость, небось, замучила.
Снова переиграл черную вестницу. Она же не чаяла его будто к себе отвести. Неужели он жив? Сам поверить не может.
– А меня Гол
– Спасибо вам, – искренне молвит.
До него доносится смех:
– Рано благодарить меня, мальчик. Сперва сил наберись, – и добавляет, – А тебя-то как звать?
Спасенный нерешительно медлит, не зная, стоит ли честно ответить. Но все же решается:
– Ильяс.
– Южанин? – хмыкает женщина, – С виду похож.
Он кивает:
– Айвинец.
– Вот оно как… А все же ложился бы спать. Утро вечера мудрёнее будет.
– Лягу, – соглашается Ильяс.
Ночь придала ему сил: наутро встает бодрым и свежим. Знахарка тут же отварами поит. Терпко-пряные, горчаще ложатся они на язык.
– Как вы нашли меня? – интересуется рожденный в Айвине.
– Шла я – вижу: чернеет что-то в снегу, – охотно рассказывает Голуба, – Сперва решила, что зверь прибился, лежит – дохнет, несчастный, в сугробе. Потом разглядела, что человек. На помощь молодцев позвала: те мигом тебя и вытащили. Ко мне в избу принесли, я печь растопила. Тебя ведь отогреть надобно было.
– Вы спасли меня, – до сих пор не имея мочи поверить, с удивлением он говорит.
Она лишь рукой на то машет:
– Как не помочь?..
На севере, где властвует стужа, люди всегда добрее всего. Последнее отдадут, но другому помогут. Будто холод губителен для всего дурного, плохого, что селиться привыкло в человечьих сердцах.
– Почему не спросите, что меня привело?
Знахарка мигом серьезнеет. Лоб ее рассекает морщина, ложась резкой пронзительной складкой.
