В висках у Ларре стучит. Любой звук отдает в ушах громким эхом. Перед глазами все шатается, растекается, будто акварельная краска по мокрой бумаге. А тело все тяжелое, непослушное, ватное.
Он удивленно озирается вокруг. Кровь лежит всюду, подобно осенним ярким листьям, и нигде нет даже маленького светлого пятна, клочка чистой и нетронутой земли. Видит тела, усеивающие ее, словно упавшие зрелые яблоки. Мертвецы страшны, и несет от них так, что из глаз от резкого запаха брызгают слезы. Кое-где поспевают полакомиться уже первые падальщики – вездесущие грифы.
Таррум подносит руку к лицу, пытаясь стереть с него застывшую, будто краску, сухую кровь. Осознание приходит к нему не сразу.
– Меня же ранили, Лени! – ошеломленно восклицает он.
– Глупости! – журит его друг, – На тебе ни царапины нет. Идем же!
Ларре поднимается, шатаясь и ощущая противную слабость. Недоуменно хмурится:
– Но я же почувствовал… Меня ранили. В спину.
– Нет. Тебе показалось. Ты потерял сознание.
Разве мог он упасть в обморок, будто кисейная, нежная барышня? Норт хорошо помнит тяжелый удар и внезапную, режущую огненную боль. Но не успевает все это обдумать потому, как Бидриж тянет его за собой.
– Нельзя, чтобы нас увидели, – предупреждает Лени.
Он не ведет – тащит Таррума за собой, не давая тому остановиться или упасть от накатывающей внезапно слабости. Кожа на спине Ларре жжет и зудит, словно от старого шрама, но нет даже легкой, будто мерещащейся, боли.
– Постарайся быстрее идти. Они думают, что здесь всех добили, но скоро двинутся обратно. Знают, куда выжившие кинутся…
Они спешиваются. Хватают лошадей, – чужих, – и стараются как можно быстрее скрыться с места сражениях. Когда звери под ними устают, они делают привал у старицы реки, давая животным напиться.
– Это была бойня, Ларре, – устало рассказывает друг, – Мы чудом спаслись. Хорошо, что тебя бергцы среди тел не приметили. Повезло… не убили.
– Как тебя только пропустили?
– Я живучий, – слабая улыбка трогает губы Лени, – Ты знаешь.
И норт Бидриж не врет: пущенная в него стрела проскочит, едва задев тело, а кенар не коснется, оставив разящую рану. Ему всегда везло, сколько Таррум с ним знаком. Но только сейчас Ларре думает, как все это странно.
– Почему ты жив, Лени? – невольно соскальзывает с языка вопрос. Друг смеется, но как-то натянуто, холодно.
– Предпочел бы, чтобы я умер?
– Нет. Но оттуда живым выйти как трудно было…
– Прядильщица судеб любит меня, – шутя, хвалится Бидриж.
– Да, – соглашается Ларре. А сам думает, думает… И тот удар в спину все покоя ему не дает.
– Как же есть хочется! Сейчас бы сочной оленины... – мечтательно произносит Лени.
– Они не могли не заметить, что ты жив, – настаивает на своем его друг.
– Ну что ты заладил, Ларре! Обмазался я чужой кровью и притворился мертвецом. Бергцы не внимательны были.
Ларре хмурится. На его лбу лежит глубокая складка, рассекающая кожу.
– Мы должны предупредить остальных.
– Они и так знают, сразу гонца отправили. Наши там, за тем пролеском, – показывает Бидриж, – Патрулируют границы... Но пока все спокойно.
– Почему Берг отступил?
– А вйан их знает. Они как псы: поиграли и ушли. Ты же знаешь, наш император с их правителем никогда не ладил. То шаткий мир, то короткая война... А приграничье страдает.
Лени задумчиво смотрит вдаль. Его кольцами вьющиеся светлые волосы выглядят черными, покрывшись сполна чужой кровью. Его взгляд устремлен на начинающее темнеть чистое небо: уже появляются первые звезды, зажигаясь по очереди, будто свечи на именинном пироге.
В лунном свете блестит лезвие клинка: Ларре Таррум достает припрятанный кинжал и, не колеблясь, резко бросает в друга. Тот летит точно, словно пикирующий быстрокрылый ястреб, стремительно пронзая воздух. Но совсем рядом от цели неожиданно проходит мимо и проскакивает, едва не задевая жертву и вонзаясь в стоящее позади дерево.
– Сдурел?! – поворачивается Бидриж, беспомощно размахивая кулаками.
В противовес его ярости, находящийся рядом с ним другой мужчина не имеет на своем суровом лице и тени блеклого чувства. Ларре выглядит собранным и решительным. Он не делает попыток больше причинить вред мужу Асии и не обнажает оружие, глядя на приятеля со спокойной холодностью. Наконец, напавший твердо произносит:
– Я никогда не промахиваюсь, Лени.
– Ты едва меня не убил!
Таррум выдерживает направленный на него обвиняющий взгляд и замечает:
– Я
– Думал! – повторяет за ним Бидриж, – Тебе это не знакомо, Ларре! Ты слишком погряз в ощущении собственной непогрешимости.
Губы того, кто пустил кинжал, трогает легкая, словно мягкий мазок кисти, улыбка.
– И все-таки я оказался прав, да, Лени?
– Какая это сейчас разница… – опустошенно произносит друг, ежась, будто от холода, рядом с мужчиной.
Лени Бидриж садится на остывшую, холодную землю и ослабляет ворот. На его шее весит цепь с переливчато-черным, как застывшая лава, округлым камнем.
– Моя защита, Таррум.
