Печальная и радостная, как само Рождество, история о людях, которые всю жизнь искали друг друга, бродили в потемках и рождественским вечером все-таки нашли. Но прежде им пришлось пройти через испытания, и боль, и разлуку, и непонимание. И только тогда они поняли, что главное — это любить друг друга. Просто любить.Память Рэйчел сохранила лишь одно-единственное светлое воспоминание о детстве: они с отцом ночью, после волшебного снегопада, творят на искрящемся снегу ангелов. Рэйчел падает в снег, машет руками, отец подхватывает ее на руки, а в снегу остается ангел. Проходят годы. Рэйчел — взрослая женщина, красивая, богатая, у нее муж на зависть всем, роскошный дом и дочь, так похожая на нее в детстве. Но счастья нет. Одна лишь тоска по несбыточному. И воспоминание о чудесных снежных ангелах. Так, может, стоит найти этих ангелов? И тогда то острое счастье вернется хоть на миг? И рождественский вечер — самое лучшее время для того, чтобы снова погрузиться в сказку и попытаться найти свое счастье.
Рано-рано утром, в предрассветной тишине, когда глаза еще закрыты, Митчелл Кларк полон сил. Он молод и здоров, сердце энергично качает кровь. Мышцы — точно крепкие канаты, мощные руки в мозолях от молотка. Тело — послушное, ловкое, как хорошо отлаженная машина.
Митч потягивается в кровати, слегка выгибает спину. В пояснице тут же просыпается боль. От усталости, видать. Ерунда. Малость перетрудился, только и всего. Попотел вчера, не жалея себя, зато с пользой для дела. Можно гордиться собой. От этой мысли он наполняется уверенностью. «Как хорошо, что я, — Митч в тишине вслушивается в стук своего сердца, — я… я… Кто же я?» Мысль ускользает, а чей-то голос и вовсе прогоняет ее прочь.
— Доброе утро, мистер Кларк.
Митч поднимает веки, перед глазами маячат розовый прямоугольник медицинской формы и хвостик темных волос, перекинутый через худенькое плечо. На бейджике под словом «сиделка» — имя, всего три буквы. Не то Ким, не то Сью, а может, Дин — а, какая разница? Сердце стучит все быстрее, и блаженный покой, окутывавший его еще минуту назад, растаял без следа.
— Ну что, будем вставать? — Она говорит ласково и тихо, обхватывает его руками, чтобы вытащить из этой безобразной узкой койки.
Куда ей! Разве такой малютке поднять мужчину. Но вдруг оказывается, что он уже сидит, а тело, которым он только что восхищался, вероломно предало его. Каждая клеточка ноет. В спине так и стреляет, колени подрагивают. И еще колотье в боку. Но эта болячка вроде как известна. Вцепившись в простыни, Митч приноравливается к боли. Простыни белые, в углу штамп: пансионат «Золотой фонд». Что-то очень знакомое, где-то он эти слова уже видел… Неважно. Как выпирают колени под тонкой рубахой. Ноги будто чужие — тощие, лысые, в темных пятнах, и откуда этот огромный синячище? Стариковские ноги, догадывается Митч. Стало быть, он дряхлый старик. Во всяком случае, гораздо, гораздо старше, чем сам себя ощущает.
— Сколько мне лет? — Слова выскакивают безотчетно, а голос скрипит, точно тормозные колодки древнего драндулета.
— Всего-навсего семьдесят два, мистер Кларк, — отвечает она с улыбкой, но так безучастно, что до Митча не сразу доходит: это про него.
— Семьдесят два? — с сомнением повторяет он.
— По вам ни за что не скажешь, — уверяет она.
— Мне нужно побриться, — бормочет Митч.
Самому странно слышать. Особенно когда он подносит руку к подбородку и обнаруживает, что тот весь в рытвинах мелких морщин; вся кожа, словно смятый листок гофрированной бумаги. Этих щек бритва не касалась уже очень давно. Так тем более надо побриться! Желание столь острое — не отмахнешься. Он так и чувствует у себя на щеке ладонь жены, неподатливую и холодную, хотя подразумевается, что она хочет его приласкать.
— Жена любит, когда я чисто-начисто выбрит, — говорит Митч, потому что так оно и есть. Или было. Хорошо бы вспомнить. Но память подкидывает лишь пряное дуновение ее духов да губы, кривящиеся в осуждении. И все — она уже пропала.
Молодая женщина в розовом оставляет без внимания его бормотание.
— Ванну сегодня принимаем?
Вопрос ставит в тупик. Ванну? Он что, любит ванны? Разве мужчины принимают ванну? Разве он, Митч, принимает ванны? Похоже, так, потому что розовый халатик, не дожидаясь ответа, кладет его руку на прохладный бортик кровати, чтоб держался. Митч сидит, покачиваясь на краю матраса, а сиделка бесшумно скрывается в ванной, оставив его наедине со спутанными мыслями. До него доносится звук льющейся воды, подревывают краны — она регулирует температуру.
