Мороз — ювелир. На сосульках, свисающих с кустов можжевельника, тысячи замысловатых узоров.
Река на дне ущелья затянута льдом. Жмутся друг к другу напоминающие белых медведей горы, холмы.
Дорога поднимается вдоль берега в верх, завязывается узлом у каждого села и затем, словно веревка альпиниста, снова опоясывает скалы, отроги гор.
Всадники, казавшиеся за снежной пеленой, как за стеклом с рябоватой поверхностью, призраками, остановились за скалой. Придержали поводья.
Здесь начиналась «граница». По ту сторону скалы, гребень которой, вылизанный ветрами, напоминал ястребиный клюв, зажав меж колен винтовку, дремал часовой. В таком узком проходе любого, кто решился бы проехать по дороге, можно снять одним выстрелом трехзарядной винтовки. Достаточно приложить палец к курку — и конь и человек скатятся в ущелье. И пока звук выстрела вернется эхом от противоположной горы, можно отправить к праотцам еще несколько человек.
Трое всадников должны были проехать по этой дороге... После наступления сильных морозов, когда лед сковал дороги, всякий переезд или переход через горы стал вдвое опаснее.
Кербалай Исмаил, укрывшись в родном Карабагларе, селении дворов на сто, объявил, что не признает Советскую власть. Именно с этого момента Кара-гая — Черная скала — стала границей, разделившей две враждующие стороны. С «той» стороны не приходило никаких вестей; никто ничего не знал о судьбе только что созданных колхозов, об участи их руководителей. Примерно с неделю обе стороны не предпринимали никаких решительных шагов. О кулацком мятеже, захватившем еще несколько ближних сел, сообщили в центр. Секретарь партийного комитета уезда Шабанзаде просил направить для подавления бунта несколько отрядов пограничников, несущих службу на берегу Аракса. Были составлены мобилизационные списки коммунистов.
Почти все мужчины в уезде умели обращаться с оружием. И без помощи пограничников они могли бы справиться с бандой
Кербалай Исмаила. Но Шабанзаде выжидал. Как только будет получено «добро», он покажет бандитам, почем фунт лиха. Бунт следует подавить. Ведь только-только начали создавать колхозы. Окажем честно, не все идут в них охотно... Богатеи не желают отдавать свои арбы, плуги, быков беднякам, которые записались в колхозы. Распространяют провокационные слухи, занимаются саботажем, стараются перетянуть на свою сторону неустойчивых. Словом, мешают делу огромной важности. Позволить кулакам почувствовать свою силу, уверовать в безнаказанность в такое время нельзя.
Курьер с револьвером на боку привез Шабанзаде пакет. Еще не войдя в кабинет, он вытащил разносную книгу, поправил широкий ремень, постучал и, услышав привычное «Войдите!», бодро направился к секретарю. Указал, где надо расписаться, и только после этого вручил пакет. Шабанзаде разорвал пакет, запечатанный в трех местах сургучом; там было небольшое письмо. Поднявшись со стула, еще раз про себя повторил прочитанное: «Направьте трех-четырех наиболее крепких, идейных товарищей в стан мятежников для переговоров. Ждем ваших сообщений о принятых мерах. Для помощи командируем представителя».
Шабанзаде озадачило решение Центрального Комитета. Скрипя новенькими сапогами, он несколько раз задумчиво прошелся по комнате. Скрип сапог раздражал его. Он остановился у окна, глянул во двор.
Будь на то его воля, он подавил бы мятеж силой оружия. «Милосердие к врагу оправдано лишь в том случае, когда ты уверен, что он больше не сможет вредить тебе. Если не показать , силу, кое-кто и в других селах поднимет голову. Кулаки решат, что раз Кербалаю ничего не сделали, то и их не тронут. Непонятно, почему центр принял такое решение? Черт знает что!»
Час спустя Шабанзаде уже все виделось в ином свете. Все, что было предписано в письме, показалось ему естественным и правильным.
«Человек может пойти по неверному пути, надо помочь ему, объяснить ошибку. Не дело сразу браться за оружие...»
Хорошо, кого же послать? Кербалай Исмаил шутить не станет. Надо послать человека, к словам которого Кербалай мог бы прислушаться. Тот, кто пойдет туда, должен быть уважаемым и в то же время волевым и не ведающим страха...
...Это было давно. Вместе со своими родственниками он ходил по селам, нанимаясь на работу во время жатвы. Чаще всего они убирали пшеницу Абасгулубека Шадлинского. У него поденщики получали в два раза больше, чем у любого другого хозяина. Кроме того, в этом селе никто не унижал и не оскорблял сезонников. Крестьяне с уважением говорили об Абасгулубеке.
Занятый этими воспоминаниями, Шабанзаде встал, прошел в боковушку, где жил, налил два стакана чаю. Вернувшись в кабинет, поставил один стакан перед стулом, на который сядет Абасгулубек, другой — перед собой. Еще вчера, озабоченный развитием событий, он поручил вызвать Абасгулубека. Всегда точный, Абасгулубек вот-вот должен быть здесь.
