Кеша выждал, покуда злость его поосядет в душе, и заиграл — негромко, точно нащупывая верную ноту. Тяжело было играть, неловко, но он, стиснув зубы и уставясь в одну точку на земле, прибавил звук и запел. В той точке, куда смотрел он, прыгал воробей, торопливо гвоздил клювом черные и белые, от дынных семечек, кожицы. Но вот воробей вспорхнул, трепеща серыми крылышками, а на том месте, где был он, остановились заношенные полутряпошные туфли, обутые на хлопчатобумажный чулок. Ступни были крупные, мослатые, над ними низко свисала и колыхалась серыми сборками старая юбка, а может, подол платья. Не поднимая глаз, он закончил песню и тут же повел другую — старинную, слезливую, потом еще одну. Когда закончил эту, третью, сдвинул меха аккордеона и, хотя его мучила жажда, свернул новую цигарку, раскурил ее, лишь после этого поднял глаза. Десяток женщин и девушек с авоськами и сумками, иные с детьми, разглядывали его, кто с любопытством, кто озадаченно. Белобрысенький худой мальчик было зачарованно шагнул из толпы, протягивая руку к сияющему отделкой аккордеону, но его тут же дернули назад за помочи, перекрещенные на спине. Кеша делал вид, что он никого не видит. Это был провал — полный. Он чувствовал — что-то не так, но в растерянности не мог определить, что же именно, не мог собраться с мыслями. Перемычка-то, щеколда-то с души не сдвинулась. Неужто выпивать для этого надо?..
Слушатели постояли еще и разошлись. Кеша поднял фуражку с земли, пустую, нахлобучил ее и стал убирать аккордеон в футляр. Теплый сильный ветер мел пыль по базару, и под стеной церкви, у человека, разложившего на чемодане книги, с шуршанием вздыбились и побежали бумажные веера. Он, привстав с раскладного стульчика, прихлопывал ладонью то одну книгу, то другую, потом, наморщив переносье, посмотрел вверх. Кеша проследил за его взглядом и заметил наползающее пухлое дождевое облако. Одиноко стало Кеше, тоскливо — ведь где-то еще и ночевать надо. И тут случайно он увидел добродушные, узкие от усмешки глаза. Смотрели они понимающе, дружелюбно и принадлежали человеку средних лет, узколицему, в заношенном костюме, человек этот сидел наискосок от Кеши, на пеньке, оставшемся от спиленного вяза. На другом пеньке, круглом и ровном, как стол, стояла клетка с выдвижным ящичком, в клетке сидела трехцветная — бело-желто-черная — толстенькая морская свинка.
Кеша, словно утопающий, так и потянулся к этому человеку. Улыбнулся — мол, так-то, брат, мотнул головой в сторону «забегаловки».
— Свежее хоть пиво-то?
— Ничего, — ответил человек мягким глуховатым баском. — Сегодня бочки закатывали.
— Разве пойти?.. Составь компанию.
— Это можно, — кивнул человек, встал и, взяв за ручку подарок, перенес его к пеньку с морской свинкой.
— Пригляди за Дусей и за музыкой заодно, — попросил он женщину, восседавшую возле мешка с семечками.
— Иди-иди, я пока тут…
В тесной и темной пивнушке народу было порядочно, но хозяин Дуси протолкнул Кешу вперед, все, заметив инвалида, подались слегка назад, уступая очередь. С двумя полными кружками они пристроились в уголке, возле бочек. Новый знакомец сел на одну из них, а Кеша и без того сидел, у него теперь всегда при себе «кресло».
— Ничего, — сказал Кеша задышливо, отпив без передыху треть кружки.
— А я что говорил.
— Давно тут?
— Больше месяца.
Новый знакомец опять посмотрел на Кешу своим глубоким доброжелательным взглядом.
— Не вышло у тебя.
— Да… Ладно, перетерпим.
— А я знаю, почему не вышло.
— Скажи тогда.
Человек поставил кружку возле себя на бочку и наклонился к безногому.
— Проще простого. Ты разжалобить людей хочешь, так ведь?
— Не знаю. Может, и так.
— Конечно, так. Все песни, какие ты пел, печальные. Ты и сам — печальный, убогий, тут все сходится. Одно тебе не в масть…
— Аккордеон.
— Вот-вот. Слишком веселая штука. И дорогая. Ты жалишься, а тыщи в руках держишь, и они, тыщи-то, в глаза людям лезут. Вроде бы и надо заплатить тебе за пенье, да плата-то малая, пожалуй, еще обидишь богатого человека.
Кеша горько усмехнулся.
— Нашли богача.
— Я верно тебе говорю. Тебе бы гармошку, да позадрипанней. А тут оркестр целый.
— Ч-черт, как я об этом не подумал, — пробормотал Кеша. — Сам ведь чувствовал — не то…
— Э, милый, — подбодрил его узколицый, легонько хлопнув по плечу, — разве все наперед обдумаешь, когда в жизнь, как с неба, падаешь. Да еще на твоем месте… — он покачал головой. — Я потому в тебе и угадываю все, что сам через многое прошел, сам туго определялся. — Он провел ребром ладони поперек туловища. — У меня вот так нутро распахнуто да зашито. Может, сойдемся когда в бане, сам увидишь… И выходит — товарищ ты мне полный, и не дам я тебе пропасть… Как величать-то?
— Кеша.
— А я Федор. Повторить пиво или как?
Кеше стало легко, весело, и он широко махнул рукой.
— Да-вай… За везенье мое не грех и водки выпить. Есть у меня ангел-хранитель, есть…
— Теперь будет, — подтвердил Федор: он понял слова Кеши по-своему.
