Много лет назад судьба разлучила совсем еще юных влюбленных Чарли и Мэри. Долгие годы они считали друг друга совершенно чужими людьми. Но теперь, когда их повзрослевшей дочери угрожает беда и они должны действовать вместе во имя ее спасения, Чарли и Мэри неожиданно понимают: любовь, которая, казалось, безвозвратно погибла, по-прежнему живет — и ждет лишь мгновения, чтобы разгореться с новой силой…
Мэри Джефферс чуть не вскрикнула при виде человека, неожиданно ворвавшегося в дом. Собственного мужа она узнала в нем не сразу. День был еще в разгаре, а Чарли обычно возвращался с работы после пяти. И хотя он не ходил пешком, а ездил на стареньком «форде», который натужно кряхтел, взбираясь на холмы, и расходовал галлон бензина на девять-десять миль — в удачные дни, — короткие черные волосы Чарли блестели от пота, а лицо побагровело, словно он бежал всю дорогу. Чарли остановился перед женой, и она заметила, что кончики его ушей тоже покраснели — плохой признак. Именно так Чарли выглядел, когда Мэри объявила ему о своей беременности. Ей казалось, что с тех пор прошла уже целая вечность.
Мурашки побежали по ее рукам, как крохотные кусачие насекомые. Сидя в кресле-качалке у плиты, держа на руках ребенка, Мэри затаила дыхание. Она не имела ни малейшего представления о том, что заставило Чарли примчаться домой в середине дня, да еще с таким видом, будто он принес худшие из вестей, но подсознательно ожидала самого страшного. Тем, кто беден, каждый день приносит новые невзгоды.
Мэри прижала ладонь к сердцу, чтобы усмирить его тревожное биение, и тихим, трепещущим голосом спросила:
— Господи, Чарли, что случилось?
Он открыл рот, чтобы ответить, но не издал ни звука. На его осунувшемся, встревоженном лице застыло то же выражение, с каким он заглядывал под капот своего «форда», изучая капризный топливный насос, который продолжал работать вопреки всем законам природы и механики. Казалось, Чарли прикидывал, какой удар в силах вынести его жена. Не будь фигура Чарли по-мальчишески тощей, а торчащие во все стороны волосы чернильно-черными, его можно было бы принять не за семнадцатилетнего юношу, а за старика. Он так сутулился, что походил на вечный знак вопроса; на его потертом кожаном ремне, в котором недавно пришлось проткнуть новую дырку, возле предыдущей отчетливо выделялась темная полоска. Помолчав минуту, Чарли выпрямился и шагнул к жене, оставив еще один отпечаток облепленного снегом ботинка на полу в цепочке следов, ведущих от двери.
— Коринна умерла, — произнес он с расстановкой, словно говоря с иностранкой, плохо понимающей по-английски. Мэри заметила, что его обветренные руки, болтающиеся в слишком широких обтрепанных рукавах охотничьей куртки, мелко дрожат.
Поначалу его слова произвели такое же воздействие, как снежные хлопья, мягко оседающие на карниз за окном. Опустив глаза, Мэри заметила, что на куртке Чарли недостает одной пуговицы, а его клетчатая рубашка измята. На миг она задумалась, можно ли гладить фланелевые вещи. Впрочем, размышления были праздными: ей не приходилось гладить с тех пор, как в прошлом октябре, через день после ее семнадцатилетия, они поженились. К тому времени у нее так вырос живот, что даже от непродолжительной ходьбы щиколотки чудовищно распухали. А потом родился ребенок, и у нее не осталось ни единой свободной минуты…
И вдруг осознание обрушилось на Мэри, ошеломив ее. Она попыталась сделать вдох, и из ее груди вырвался хрип, похожий на скрежет двигателя, не желающего заводиться.
— Нет… — выговорила она шепотом. — Нет… только не Коринна. Должно быть, это ошибка…
Но Чарли печально покачал головой.
— Мэри, это правда. Господи, какое горе…
Ее губы задвигались вопреки ее воле, не издавая ни звука.
— Как?.. — наконец сдавленно прошептала она.
— Ее нашли в мотеле у шоссе И-88, близ Скенектади. Ее запястья были… — Он осекся и прокашлялся. — Говорят, это самоубийство.
Мэри невольно вскинула руки, словно для того, чтобы отразить удар. Белая от молока соска выскочила из похожего на розовый бутон ротика ребенка, бутылка ударилась о грудь Мэри, скатилась по коленям и с глухим стуком упала на плетеный коврик у ног. Ноэль вздрогнула во сне, ее бледно-розовые, как внутренность морской раковины, тонкие веки затрепетали и приподнялись.
«Пожалуйста, не просыпайся. Только не просыпайся! — мысленно взмолилась Мэри. После простуды, перенесенной неделю назад, трехмесячная Ноэль стала капризной. Она хныкала целыми днями, почти не умолкая. — Если она снова расплачется, на этот раз я не выдержу. Ни за что не выдержу».
