При виде этого страшного экипажа д'Артаньян крякнул, а Планше непроизвольно перекрестился.
Рядом с телегой шагали люди в черных балахонах, с горящими факелами и длинными крючьями в руках.
Ужасная догадка пронзила мозг молодого человека. Внезапно ему стал ясен страшный смысл безлюдья на городских улицах, костры, горящие средь бела дня, и странное поведение только что встреченного человека.
- В городе чума!
Планше побледнел и принялся озираться по сторонам.
- Ай-яй-яй, сударь... Э-э... то-то я смотрю... костры...
Д'Артаньян почувствовал, как его кинуло в озноб.
- Камилла! Я должен найти ее! Не может быть! - шептал он, пришпоривая коня. - За мной, Планше! Не отставай! Я должен найти ее дом! Ведь не все же умирают от чумы. Скорей, Планше, вперед!
Бледный, как полотно, Планше, тихо причитая, двинулся следом за господином.
- Ах, сударь, - сказал он, когда они проскакали квартал, - я хочу ехать вперед, но словно какая-то сила толкает меня назад. Чума пострашнее пули.
- Не трусь, Планше! Мы не останемся здесь - я заберу Камиллу с собой.
- Но ведь ее опекун может воспротивиться этому.
- Кой черт опекун! Она давно уже сама может распоряжаться своей судьбой. Кроме того - в такой ситуации не выбирают. К счастью, мы предусмотрительно захватили запасную лошадь. Да что я говорю - я достану ей карету!
- Сударь! - крикнул Планше, чувствуя, что последние силы покидают его. - Кажется, я падаю с лошади.
- Учти, Планше, - крикнул д'Артаньян на скаку, - один лекарь, выхаживавший меня, когда я отлеживался у Атоса, говорил мне, что чуме подвержены в первую очередь малодушные люди. Они все время боятся заболеть, думают о болезни и невольно притягивают ее к себе. Кроме того - нет более действенного средства против чумы, чем быстрая верховая езда!
Нельзя сказать, что Планше успокоили эти доводы. Однако, рассудив, что господин в таком состоянии все равно бросит его посреди улицы и поскачет разыскивать свою Камиллу, что ему вовсе не улыбалось, парень передумал падать с коня и продолжал следовать за д'Артаньяном.
Кони вынесли их на площадь.
- Тысяча чертей! - воскликнул д'Артаньян. - Вот где собрался весь город!
Последнее относилось к толпе народа, запрудившей площадь и преграждавшей путь нашим героям. На этот раз миновать препятствие было просто невозможно.
Д'Артаньян и Планше против воли оказались в тесном кольце возбужденных, что-то выкрикивающих и размахивающих кулаками жителей города. Здесь были и здоровенные мужчины, и сгорбленные старухи, непонятно как державшиеся на ногах, и юные девушки, и матери, тащившие на руках кричащих младенцев, которых не на кого было оставить дома, и древние старики. И все они бесновались и изрыгали проклятия.
Одного взгляда, брошенного поверх голов бушующей толпы, было достаточно, чтобы понять, в чем дело. Посреди площади возвышался грубо сколоченный помост, облитый водой, чтобы не загорелся раньше времени. На помосте были сложены дрова, сложенные в клетку вокруг столба примерно в одну треть его высоты.
Здесь готовились жечь человека.
Мушкетер, как ни противно было ему зрелище эшафота, вынужден был оставаться на месте, чтобы не раздавить людей, так много их было вокруг. И похоже было, что количество их все возрастало.
Вдруг толпа заколыхалась и раздалась в стороны. Проклятия стали громче, вопли пронзительнее. Несколько стражников и монахов в темных рясах двигались к центру площади.
В середине маленькой процессии палач вел женщину в грубом сером балахоне с рваными полами. На голову ей надели отдаленно напоминавший митру епископа колпак, на котором было написано: "Еретичка-идолопоклонница".
Лица женщины д'Артаньяну видно не было, но мушкетер понял, что она еще очень молода.
- На костер ведьму! На костер ее! - ревели вокруг.
Женщину повели к эшафоту. Вперед выступил священник. Он поднял руки, успокаивая людей. Те, кто стоял рядом с ним, умолкали, стоящие за их спиной тоже переставали горланить и размахивать кулаками, и постепенно волна молчания, распространяясь от стоявшего возле помоста священника, докатилась до краев площади.
Стало тихо. В наступившей тишине можно было разобрать слова священника, произносившего проповедь.
- Имея в виду, что по обстоятельствам дела, - говорил человек в сутане, - вытекающим из процесса, возбужденного прокурором, аббатом монастыря... - монотонный голос напомнил д'Артаньяну жужжание мухи, упомянутая Анна Перье признала, что виновна в колдовстве и призывании Дьявола, наведении порчи и мора на жителей города...
Священник говорил быстро и невнятно, но люди жадно слушали, словно эти слова могли внезапно прогнать чуму. Впрочем, так оно и было в действительности - эти несчастные думали, что стоит сжечь на костре колдунью, "виновницу всех напастей", и люди в городе перестанут умирать.
- Анна Перье! Мы извергаем тебя из лона святой церкви и оставляем тебя, прося светскую власть вынести над тобой умеренный приговор, не доходящий до смерти и до повреждения членов.
