– А мне, как видишь, хватило игры. Наверное, штука в том, что я сильно увлекаюсь. С того момента, как сделан первый ход, игра – и есть вся моя жизнь. Поэтому мне легко судить о придумавших ее людях. Пока я играю, я таков же, как они. Потом, хвала Магистрам, прихожу в себя, но память-то остается. И умения делать простые выводы из наблюдений над собой тоже никто не отменял.
Шурф молча протянул мне кувшин с камрой. Есть много способов выразить согласие с собеседником, и этот – один из лучших известных мне.
– У тебя вообще все в порядке? – спросил он какое-то время спустя.
– Конечно нет, – безмятежно ответствовал я. – Где ж такое видано – чтобы у меня да вдруг все в порядке? Мне такая роскошь не положена.
Шурф только головой покачал – не то одобрительно, не то укоризненно, поди его пойми.
Да и какая разница.
– Мне очень жаль, что так получилось, – наконец сказал он. – По моим наблюдениям, тебе очень не нравится не быть счастливым.
– Отличная формулировка. Конечно, мне не нравится! Но это не отменяет того факта, что в Мире есть вещи, которые гораздо важнее счастья. Предназначение точно важнее. Ясность, которая приходит, когда делаешь то, для чего рожден. Опыт бессмертия. Смысл.
– Хорошо, что ты это понимаешь, – откликнулся Шурф. И, помолчав, добавил: – Если бы я сам не понимал, меня бы уже давно не было в живых.
Некоторые случаи безответственного применения сослагательного наклонения крайне меня нервируют. И даже бесят. Но говорить это я, конечно, не стал. Тем более что в целом наши посиделки на крыше подействовали на меня как хорошее успокоительное. Во всяком случае, добравшись под утро до постели, я уснул чуть ли не прежде, чем голова коснулась подушки. Такого милосердия я от своего организма сегодня не ожидал.
Я спал, и мне снилась очередная партия в «Злик-и-злак». Вот что значит – наяву не наигрался. У моей соперницы были глаза цвета штормового моря, тихий ласковый голос и неожиданно громкий смех, бесшабашный, как у подвыпившего подростка. Она была азартна, но при этом искренне переживала за нас обоих и время от времени подсказывала мне наиболее правильный ход. Говорила: ты хороший игрок, просто неопытный, но это дело наживное; время, хотим мы того или нет, внимательно и немилосердно ко всем, а опыт – единственная монета, которой оно платит, зато не скупясь.
Говорила: не беспокойся, что проиграешь, об этом никто не узнает, кроме меня, да и я забуду, когда проснусь. Сон – это подлинная свобода от последствий любого поступка, что бы мы ни творили с собой и другими, проснувшись, не вспомним, а если и вспомним, все равно не придется ничего исправлять.
Говорила: игра, как и сон, разновидность свободы. Сколько ни ошибайся, худшее, что с тобой случится, придешь к финишу позже соперника, или наберешь меньше очков. Подумаешь, великое горе, всегда можно перевернуть доску и начать заново, ни единой минутой небытия за это не заплатив.
Говорила: а уж игра во сне – это такая степень свободы, что описать невозможно. Только подумай, каким сейчас можно быть храбрым! Давай уже, делай свой ход, вперед ли, назад ли, сам решай, по правилам можно и то, и другое, а когда ты твердо усвоишь правила, научу тебя их нарушать. Ты даже не представляешь, какая тогда начнется игра! Жду ее, не дождусь.
Я все больше помалкивал, уставившись на игральную доску, но вовсе не потому, что боялся сделать ошибку, как думала сероглазая, поднимавшая меня на смех за излишнюю осторожность, просто во сне очень трудно сосредоточиться на всех этих мелких, но важных деталях – фишки, разноцветные кубики, разбитая на крупные и мелкие клетки игровая доска – даже не знаю, как я с этим справился, но все-таки справился, факт.
И так разошелся, что в конце концов занял очень неплохие позиции на поле, так что сероглазая незнакомка тоже умолкла, нахмурилась и принялась подолгу обдумывать каждый ход.
Но выиграть мне так и не дали. Разбудили ни свет, ни заря, то есть часа за два до полудня. С учетом того, что уснул я, когда уже забрезжил поздний зимний рассвет, немилосердно рано. Причем сделал это сэр Кофа, которого я совершенно не способен послать подальше. И, подозреваю, не только я. Среди людей, близко знакомых с сэром Кофой Йохом, этот обычай как-то не приживается.
«У меня довольно неожиданная просьба, – сказал он. – Я, видишь ли, отыскал для наших урдерских друзей знахаря, который умеет лечить птиц. Коллеги в один голос рекомендуют его как лучшего из лучших. Но живет этот тип аж в Новом Городе – не ближний свет. Я твердо обещал леди Лари, что отвезу Кадди с птицей в своем амобилере, но у меня сегодня с утра сразу два убийства в порту, причем на последствия пьяной драки они, к сожалению, не слишком похожи, и бросить это дело на самотек я не могу. Я предпринял несколько попыток прислать леди Лари наемный амобилер, но столкнулся с неожиданной проблемой: возницы наотрез отказываются перевозить птицу сыйсу. Все уверены, что Скрюух сперва на клочки раздерет обивку сидений, а потом прикончит их одним ударом клюва в затылок».
