«Что это сейчас было?» — Напоследок обернулась я на мечников, рассеянно кивнув в знак прощания.
?????
Кабинет Шинобу был тесным, но уютным: сквозь неплотные шторы пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая белые стены яркими красками жёлтого. На столе у женщины покоились кружка с давно остывшим чаем и стопка бумаги с хаотичными заметками на скорую руку. В нижнем ящике стола неизменно лежало любимое печенье, которое мечница время от времени подъедала. Я робко протянула Шинобу злополучный конверт, та с благодарностью приняла его. Потом неожиданно смолкла и потянулась к одному из ящичков.
Она протянула мне тряпичный свёрток.
— Посмотри, — сказала она негромко, и я взволнованно моргнула. Развязав плотный узелок тряпья, я обнаружила в своих руках небольшой, но увесистый кинжал с изогнутым клином, слегка расширенным на кончике острия. — Он может выплеснуть яд глицинии, который смертелен для демонов. Этот кинжал намного легче клинка и удобен в применении.
— Зачем ты даёшь его мне?
Шинобу посмотрела на меня с лаской.
— Потому что доверяю тебе, — прошептала. — Не хочу, чтобы ты пострадала. Сейчас беспокойное время, Мэй. Это ради твоей безопасности. — Я склонила голову и всмотрелась в блестящий металл, переливающийся в свете солнца.
— Спасибо, — я ответила Шинобу с тёплой и благодарной улыбкой.
«Интересная вещица. — Покрутила кинжал в руках. — Я не покидаю поместье после захода солнца, вряд ли он мне когда-нибудь пригодится, — и задумалась. — Но лучше всегда носить его с собой — для спокойствия».
Она раздражала Санеми.
До помутнения рассудка, невыносимо, мерзко и, возможно, навсегда. Весь необузданный, горячий, колкий темперамент мужчины полыхал от одного вздоха этой женщины. Она изводила его безумно и дико, вспыхивала пламенем в его мыслях, сама того не подозревая. Санеми дрожал всем телом от ярости, понимая, что не мог перестать думать о ней. Он хотел сжать крепкие пальцы на глотке Мэй Кавасаки. Только, чтобы не искать её образ в лицах мимолётных прохожих. Мужчина пытался противостоять самому себе, но всё было тщетно, отвратительная и прекрасная дрянь заполнила всю его душу, отравляя своим существованием. Он проиграл ещё тогда, в момент первой встречи, когда их взгляды впервые встретились. В ту секунду Санеми потерял контроль над разумом и сердцем.
Он желал её, сам не зная, почему.
Новое, неведомое чувство изводило, пугало и сбивало с толку, будоража сумасшедший гнев. Холодной душой он пытался убедить себя, как далека женщина, летающая недостижимой птицей в небе. Но трепет, сладостный и несвойственный, растапливал все привычные морозы, разрастаясь во всём теле, пламенем ударяя в голову.
Бросало в жар. И в эти мгновения хотелось сократить ничтожное расстояние, притронуться дрожащими руками к горячей женской коже, сотворив непоправимое.
Бросало в холод. Хотелось рвать, метать и уничтожать всё живое на своём пути. Мысленно борясь с собой, мужчина не мог ни подступиться, ни отдалиться. Так и наблюдал за женщиной издалека, гневно пытаясь осознать, кто же та на самом деле.
Её запах, сахарный и едва уловимый, преследовал его повсюду.
Её смех, громкий и звучный, эхом доносился ветром.
Незабудки, столь равнодушные его сердцу, теперь стали напоминать о ней.
Она начала ему сниться. Если быть точнее, то несуществующие мгновения, проведённые с ней. Воспоминания, которых никогда не было, болезненной фантазией проникали в его грёзы. То она прижала его к себе, дрожащего от детских слёз, молчаливым жестом. То спрятались они в тени глицинии, неотрывно наблюдая друг за другом. Санеми медленно сходил с ума, вспоминая то, чего никогда не было — до скрипа зубов и искр во взгляде.
Именно поэтому, столкнувшись с Мэй в поместье бабочек, он не удержался от яда, льющегося непрерывно речами. Его всё злило, как и мерзостный Ренгоку, посмевший вмешаться в разговор с его… А кто она ему? Пока Санеми и сам не понимал. Но чувство жадности, ослепляющее его, пробуждало желание властвовать над этой женщиной. Яро ненавидеть и обладать ею, не смея делить с кем-либо.
?????
— А я точно подойду?
— Конечно, — сказала я с нежностью.
Не мигая и не веря собственным глазам, я провела сухой ладонью по раме, обтянутой холстом, позволив сердцу ностальгически встрепенуться.
«Как же давно не брала в руки карандаши и кисти…» — Мои глаза засветились, заискрились удивительной живостью, а губы изогнулись в радостной улыбке.
