Утомившись, мы сели на скамейку под смешным грибком с надписью «Место для курения». Марьяна молча глядела в небо, вытянув ноги. Лёнька читал какой-то противного вида справочник. Он шевелил словами, которые явно не очень понимал.
– Как там военная тайна? – спросил я его.
– Нет тут военной тайны. Тут про нейросканирование. Биология какая-то. Или – медицина. Пишут, что у них получилось считать девяносто восемь процентов мозга.
– А что, таким тогда занимались?
– Тогда всем занимались. Знаешь, что при Сталине космонавты уже летали, только они все погибли, и оттого их засекретили? И мозгом занимались. Знаешь, сколько у нас объём мозга? Тыща терабайт – не так много. А на такой бобине – меньше, чем на флешке.
«У тебя в сто раз меньше», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Я был не лучше: моих мыслей хватило бы на мегабайт, и все они были про Марьяну. А тысяча терабайт сейчас влезут в небольшую комнату.
Лёнька снова углубился в книгу, теперь уже во вторую.
– Фигня, – сказал он. – Это про машину, что у них тут стояла, называется по-дурацки как-то – «счётно-решающая». Какой нормальный человек будет называть машину «большой»… Хотя и вправду – большая. Ты вот слышал, что у американцев, когда они на Луну полетели, компьютер был хуже, чем в смартфоне?
Я слышал, а Марьяне всё это было неинтересно.
Солнце зацепилось за сосны на краю леса и раздумывало, спускаться ли ниже.
Мы заторопились домой.
Уже крутя педали, я бросил взгляд через плечо. Ветер шумел, какая-то железяка дребезжала на крыше.
Всё это удивительным образом напоминало мне могилу.
Старую забытую могилу, уже разорённую, которая вот-вот исчезнет. «Из праха в прах перелетая», как время от времени говорила бабушка, цитируя чьи-то стихи. Кто его знает, что это за стихи, да я их плохо запомнил. Прах – это что-то связанное с мёртвыми.
В общем, очень было тут похоже на могилу, да.
И я надавил на педали сильнее.
И, кроме того, биомасса биомассе рознь; ясно, что сосна, весящая полтонны, и лось, весящий столько же, качественно отнюдь не равноценные биомассы.
Гости съезжались на дачу.
То есть никто пока не приехал, но все уже позвонили, договорились, потом подтвердили уговор, затем переуговорились и на каждой стадии старались доложить Евсюкову текущее состояние вещей.
А Евсюкову и печали не было, потому что он знал всех этих людей и предсказывал каждый их шаг. Гости его были люди состоявшиеся, вставшие в этой жизни прочно, как ленточный фундамент на два метра ниже земли. Один – Профессор, другой – Полковник, хоть и отставной, третий – Писатель, а четвёртый, чтобы поддержать буквоначалие, – Плотник.
Все они раньше сидели за соседними партами, а потом пошли по жизни розно. Прежде на дачу Евсюкова их приезжало семеро, да только жизнь жёстче школьного расписания. Многие годы они собирались мужским кругом, но потом традиции дали слабину из-за пары ревнивых жён, а где жёны, там и дети, играющие в прятки среди кустов смородины.
Евсюков жил на даче круглый год, квартиру в городе сдавая за бесценок. К врачам он не ходил, считая, что им и без него дел хватает, а зубы у него давно не болели, потому что жили в стакане на тумбочке.
Сезоны сменялись сезонами. Таял снег, земля покрывалась подснежниками, начинали бешено орать птицы, из города привозили кошек, и птичий энтузиазм угасал, наваливалась летняя жара, ночное небо покрывалось неприличными черкашами-метеорами, дни становились холоднее, и вот Евсюков уже смотрел в окно на первый снег.
Гости вносили в его распорядок не то что разнообразие, а хаос. Но он считал, что они что-то вроде затычки в его жизни, заплатки на надувной лодке, пробки в бочке. Вынь их, и вытечет Евсюков под куст, исчезнет.
Что ещё держит человека в жизни? Услуга. А что лучшая услуга? Предоставленный кров. Евсюков уже знал, кто где ляжет, кто уснёт сразу, а кто будет жаловаться на чужой храп, забыв о своём.
И тут Евсюков вспомнил о туалете.
Туалет у него был старинный, типовой домик над бездной. У всех соседей уже были установлены удивительные приборы прямо в домах или специально сделанных пристройках. Там работали умные насосы, мигали лампочки, на выходе из-под земли появлялась чистая вода, остальное было каким-то божественным удобрением. Туалеты были сложны в облуживании: перестанешь топить или кончится электричество, быть беде. Потому наготове у дачников были генераторы или обогреватели.
Евсюков же жил так, попросту, справедливо считая, что в старости и есть-то лучше меньше, чтобы пореже навещать этот домик.
Но накануне две недели стояли дожди, потом пришла жара и парило. В речке поднялась вода, а лесное болото чавкало и пускало пузыри. Вода долго стояла и на его участке.
Евсюков, стоя рядом с домиком, принюхался. И то, что он почуял, ему не понравилось. Не просто не понравилось, а ужаснуло.
