Куртку он оставил лежать на полу, удовлетворившись тем, что одевалось "ниже пояса". Поднялся во второй раз, используя опробованный ранее метод - "по стеночке" и помогая себе спрятанным в ножны Шрамом. Этот подъем дался ему легче первого, несмотря на усилившееся головокружение и слабость. Олег заставил себя оторваться от надежной стены и, опираясь на меч, как на костыль, двинулся через комнату к двери.
* * *
Четверо стояли посреди маленького, плохо ухоженного палисадника, обнесенного по периметру живой изгородью из колючего кустарника зарр. Сейчас было время его цветения и на густо переплетенных между собою уродливых черных ветвях вовсю алели пышные хрупкие соцветия. В неподвижном, по-вечернему теплом воздухе плыл тяжелый хмельной аромат.
Четверо стояли в эпицентре этого душистого извержения. Стояли, погруженные в медленно темнеющую глубину маленького озерца запахов. Как деревья в полном безветрии. Как корабли во время штиля. Как… Неподвижно они стояли - вот как. Неподвижно и молча. Четыре неподвижных молчаливых человека со скорбно опущенными головами…
Человека?
Олег поймал себя на том, что хочет мысленно назвать их именно "людьми". Они сейчас и впрямь напоминали ему людей. Мягкий закатный сумрак скрадывал детали очертаний, оставляя глазам лишь сереющие в тени ограды силуэты. Совсем человеческие силуэты, надо признать.
Ни один из четверых не обернулся при его появлении. Никто из них попросту не заметил этого появления. Они смотрели себе под ноги и сейчас для них не существовало ничего и никого, только тот, кто лежал перед ними. Между ними. В окружении образованной их ногами асимметричной причудливой колоннады.
- Прощай, - отчетливо произнес чей-то смутно знакомый голос. - Я не знал тебя достаточно хорошо, а посему скажу лишь, что был ты храбр и могуч. А еще ты спас мне жизнь. И я этого не забуду.
Говоривший умолк. Никто не шевелился. Потом над стоячим озерцом запахов и тишины поднялся другой голос. Еще один, смутно знакомый…
- Прощай. Я знал тебя давно. Два года… нет, больше… Ты был славным товарищем. С тобой легко было делить последний кусок и биться, стоя спиной к спине. Твоя рука была смертью для врагов и надежной опорой для друзей… Я тебя не забуду.
Силуэты слегка шевельнулись. Синхронно так шевельнулись. Слаженно… Нет. Показалось. Просто любопытный ветер заглянул во двор, провел легкой незримой ладонью по верхушке живой изгороди и тени в палисаднике зябко вздрогнули, породив несуществующее движение…
- Прощай, - сказал кто-то еще, то ли знакомый, то ли нет. Этот новый голос произнес свое "прощай" тихо, словно нехотя. Потом подумал немного и добавил с печальной торжественностью:
- Была на тебе большая вина… Да пускай простится она ныне. А и ты зла на нас не держи. Прости, коли было что…
Тени снова дернулись, возмущенные не то любопытством ветра, не то словами говорившего. Дернулись и замерли в неподвижности оцепенения. Тишина снова стала полной и силуэты в палисаднике на мгновение показались статуями из потемневшей от времени бронзы. Они словно обособились от своих голосов, потеряли с ними какую-либо связь, стали чем-то отдельным, самостоятельным…
- Прощай, Карз, - всплыл из глубины озерца голос Вирэль. Ее голос нельзя было спутать с чьим бы то ни было. Он ждал его и узнал сразу.
- Прощай… - Голос Вэр предательски дрогнул, сорвался, и Олег больше угадал, нежели услышал:
- И прости…
Все. Четыре силуэта - четыре "прощай". Каждый из стоящих в палисаднике бросил лежащему меж ними по горсти слов, как привыкли бросать в могилу по горсти земли там, в бесконечном "где-то", на родине Олега. Он понял, что церемония подходит к концу. Больше слов не будет. Четверо еще немного постоят, а потом дружно возьмутся за края лохматой шкуры, на которой лежит тело. И вынесут его на опушку леса, чтобы возложить на высокий погребальный костер - последнее ложе Карзафа. Почему-то он был уверен, что это будет отдельное ложе. Синий Нож не станет делить его ни с одним из тех, кого уже ожидают близ деревни похожие скорбные постели. И это, пожалуй, будет правильно… Во всех смыслах.
Он шагнул вперед. Покачнулся, едва не свалившись с низкого порожка. С трудом удержался на ногах, тяжело навалившись на ножны-"костыль". Облегченно перевел дух. И прошептал, еле слышно, с трудом ворочая распухшим чужим языком:
- Прощай…
Потом ему стало плохо. Слабость навалилась на плечи чудовищным, непосильным грузом. Раненая нога наконец-то отказалась держать бренное тело и подломилась в распухшем колене. Глаза заволокло зыбкой пеленой приближающегося беспамятства.
Упасть ему не дали. Кто-то подхватил его под правую руку, кажется, верный Антри. Кто-то другой, похожий на Вэр, поддержал слева. Последнее, что он успел увидеть, было удивление и испуг, излучаемые четырьмя парами окруживших его глаз…
* * *
…Небо над головой похоже на потрескавшийся от удара эмалированный поднос. В центре его, единственным глазом исполинского циклопа, - Солнце… Мутным, незрячим глазом, подернувшимся черной рябью…
Бм-м-м-м!…
Циклоп вздыхает. Тяжко вздыхает. Страшно…
