…Черный и белый… Черные полотнища на стенах, белые циновки на каменном полу… Сквозь отверстие в темном своде купола вниз падает белый, осязаемо плотный луч света - словно стеклянная колонна соединяет свод зала с черным ложем в его центре…
Там, в самом основании луча, лежит женщина… В ее совершенной неподвижности есть что-то завораживающе-пугающее… Смерть всегда завораживает и пугает…
"Будто в театре, - думаешь ты. - Театре драмы и абсурда… Черный и белый - цвета траура… Краски смерти…"
Поневоле делаешь шаг к ложу и, склонив голову, вглядываешься в Ее лицо… Оно спокойно… Нечеловечески спокойно… Спокойное… и нечеловеческое лицо… Странно, но ты испытываешь к лежащему перед тобой созданию чувства, которые может испытывать лишь сын, стоящий у смертного одра матери…
"Матери?… Чушь!… Бред!… Нелепица!… Она не может быть
Что-то случилось с твоей памятью… Воспоминания Олега Зорина тускнеют, отодвигаются назад… Сквозь них, словно пот сквозь поры кожи, проступают воспоминания
"Этого не может быть!!!" - кричишь ты…
Губы и язык больше не повинуются тебе, и крик, рвущийся из груди застревает где-то в горле, не сумев родиться даже как стон… И тогда ты кричишь мысленно… И, чувствуя, что привычный мир рассыпается вокруг тебя водопадом сверкающих осколков, слышишь пронзающий разум голос, ровный и резкий, будто лезвие кинжала:
- Вельт… Кардред вельт мель альдамьерр… Онимьель вельт р-ровной глади Великой Реки… Гьерт арвье эл р-рука, поддерживавшая Арк-Хорл многие годы… Та, благодаря которой под милостивым оком Великой Хозяйки Дорог по-прежнему будет крепнуть Вершина Родовой Пирамиды, законный наследник Арк-Хорл…
Голос как острый резец оттачивает грани горя, обостряя поселившееся глубоко в груди чувство невосполнимой утраты.
- Да останется твое имя в бесконечности Времени, мать наших надежд… Пусть дети наших детей вспоминают о тебе с нежностью и почтением Твоих отпрысков…
О ком это они? Неужели о той, что лежит перед тобой?… О твоей матери…
- Не нужно, - на плечо вдруг ложится тяжелая сильная рука, голос звучит будто из-под самого свода, такой же тяжелый и сильный: - Нельзя плакать сейчас, Эки. Она этого не одобрит.
- Отец?… - ты поворачиваешь голову, задираешь ее вверх, чтобы увидеть нависающую над тобой громаду тела. - Она же мертва, отец! Ей теперь все равно!
- Ей никогда не было все равно… а теперь тем более, - взгляд прозрачно-бирюзовых глаз обрушивается на тебя подобно каменной глыбе. В них боль, тоска, смерть любви и надежд. На миг тебе становится страшно, но потом во взгляде гиганта проступает что-то другое, новое, что-то, чего ты давно уже там не видел…
- Я верю в тебя, мальчик. Ты выдержишь, - говорит гигант.
- Ты тоже выдержишь… - твой голос внезапно срывается и с языка невольно слетает колючка застарелой, давно накапливаемой горечи. - Я тебя знаю.
Необычное в бирюзе глаз медленно тускнеет, тает во вновь наплывшей тоске. Вам обоим больно сейчас. Вы оба осознаете как нужны теперь друг для друга… И каждый снова будто отступил на шаг назад, так и не сумев соприкоснуться руками с другим…
- И пока живет в сердцах наших память о тебе, славная Карна-Вали, Роду Арк-Хорл жить… - звучит под куполом ровный и резкий, будто лезвие кинжала, голос…
* * *
Проснулся Олег со странным чувством. Потеря ощущалась так остро, что глаза сами собой наполнились соленой влагой. Он снова был самим собой, лежал на неразобранной постели в одежде, как заснул накануне. Лежал молча, глядя на потрескавшуюся в стыках бетонных плит побелку потолка, а по лицу бежали слезы. Они, чистые и искренние, вымывали из души какие-то соринки, мусор. Ему было плохо, как никогда раньше во всей его не такой уж долгой жизни, однако мысль наложить на себя руки ушла безвозвратно. Потребность жить проросла сквозь горе, пробилась к свету тонким, но упрямым ростком…
Позже Олег встал, заставил себя умыться и поесть, потом решительно вошел в спальню матери и открыл тайник, о котором знали только они двое. Из маленького ящичка, замаскированного на дне шкатулки со швейными принадлежностями, он достал стопку документов, тонкую пачку денег в "зеленой" заграничной валюте (накопления матери "на черный день"), и кое-какие семейные реликвии, оставшиеся у Евгении Федоровны в память о первом муже. Завещание было здесь же. Мама, может перестраховываясь на крайний случай, а может и наученная кое-чему семью последними годами жизни, аккуратно оформила все у нотариуса, тайком от Артема Петровича. Квартиру записала на сына, дачу и машину - на его так и не состоявшегося отчима.
