Входа не было. За́мок-скелет, вонзивший в стенающую землю костяные зубы, сблизи оказался сплошным монолитом — матово-гладким, не отражающим, но втягивающим и поглощающим все окружающие цвета. Едва приложив к черному камню ладонь, Валет, дрогнув, порывисто отшатнулся — холод, такой жгучий, что в глазах что-то полопалось и прогорело, успел закрасться под кожу, выпивая подмятую жизнь; вот почему почва рядом с ним опустела, вот почему воздух стал не просто прозрачным, а бледным, жухлым, выкаченно-мертвым.
Чем глубже за́мок погружался, чем шире рос, чем выше вместе с тем тянулся к небу — тем больше смертей сеял он округ себя, тем жаднее пил, тем неистовее горели черные глазницы-дыры высоко над макушкой синезрячего юнца.
«Что же мне делать…» — металась испуганной птицей мысль. Она стучалась об отполированный белиаловый камень, о хрупкие кости, о стреноженные красные реки, но двери найти не могла: всё казалось тщетным.
Бесовской за́мок не ждал гостей.
Отчаявшись, Валет, старающийся держаться в плотной густой тени, но не притрагиваться больше к инсомнийному чудовищу, запрокинул голову, вглядываясь в клубы тамаса, заменяющего ведьминому логову глаза. Глаза пустые, слепые, не реагирующие на внешние раздражители…
Поначалу Валет боялся, что десяток прорезей-глазниц, сперва неудачно принятых за двери, вот-вот, едва заметив незваного вторженца, загорится кровавым купоросом, следом разинется пасть или, что еще страшнее, наружу выберется сама ведьма, жуткая старуха со змеиным языком и торчащими сквозь кожу козодоевыми костями… Но, сколько он ни маячил рядом с за́мком, глазницы оставались слепы к нему.
В конце концов, ощутив нервозный укол облегчения, мальчик догадался, что отверстия те служили для чего-то совершенно иного.
Например, берлога ослабевшей колдуньи, желающей обезопасить себя от гостей, могла иметь не входы, а выходы. Удобные выходы, до которых не дотянуться, если Создатель не даровал способности либо летать, либо прыгать до неба, либо менять отведенный размер.
Валет понимал, что по гладким черным камням, вытягивающим жизнь с пары-тройки прикосновений, ему никогда не забраться. Еще на четверти пути, если даже ноги и руки найдут, за что уцепиться, костяной за́мок выпьет его силы до дна. Притрагиваться было нельзя, допрыгнуть до верха — невозможно. Даже при помощи Леко это не оказалось бы посильным, даже ему, громадному быстрому псу, ни за что не забраться так высоко. И даже неизвестно, что случится, если все-таки окажешься наверху. Из чего сделаны те коридоры, стены, потолки? Всё тот же камень-жизнепивец поджидает заглядывающего раз в тысячу лет незнакомца или же что-то худшее, куда более злокачественное таится в сгустках непроглядной ночной полумглы?
Валет, захлебываясь волной накатившей удушливой паники, с опускающимися руками признавал — он не сможет попасть внутрь. За́мок не впустит его…
Только если сама ведьма не захочет привести себе еще один сосуд для подпитки.
Безумная мысль, обреченная на провал мысль, поднимающая дыбом волосы на затылке мысль обухом ударила его. Безрассудная сумасшедшая мысль, когда ты — не живой и не мертвый слабак, неспособный справиться со стайкой деревянных кукольных человечков. Но все-таки…
Все-таки…
Где-то там, внутри, мучился Тай.
Отойдя на несколько шагов назад, Валет, стараясь задавить бьющиеся в душе переполошенные инстинкты, набрал в несуществующие легкие побольше воздуха — до такой же несуществующей болезненной рези, до самого-самого упора. Затем же, сложив ладони рупором, что есть мочи заорал:
— Э-ээээй! Чертова ведьма! Я пришел к тебе, чтобы умереть!
Эхо надрывающегося звонкого голоса взметнулось ввысь, обвилось вокруг шпилей костяного дворца, впилось в отзеркаленный камень, высосавший даже подтершийся звук, разбилось вдребезги простившимся шепотом опадающих сгнивших листьев…
Ответом мальчику, вспорхнув тенью ворона с покатого черепного лба, послужила немая тишина.
Вдалеке, на грани подвластных ему территорий, как будто взвыл плачущий от одиночества волк — должно быть, Леко предупреждал отпущенного ребенка о его безрассудстве, а может, Валету попросту померещилось.
— Ответь мне! — вновь прикладывая ко рту ладони, закричал он. — Услышь! Впусти меня к себе в свой дом и дай остаться в нем навсегда! Жизнь более не мила мне!
И вновь черный камень вдохнул пролитый голос, и вновь иссушил в нем жизнь, и вновь осенний шелест опустился под бессильные юношеские ноги.
Валет, горящий вытеснившей страх злостью, сжал кулаки, стремясь подавить рвущийся из груди вой — такой же холодный да рыдающий, как и тот, что раскалывал в далекой дали отрешившиеся от земли небеса. Не собираясь принимать поражения, не собираясь сдаваться, даже если всё это было обречено на бесплодный провал, он кричал, звал ведьмовскую старуху, умолял ту откликнуться, показаться, забрать его с собой и для себя.
