— Веди машину и не мешай. — Я повернулась обратно к вампиру: — Говори остальное.
Он снова вздохнул, и джип отозвался ему, как живой.
— Голосовые трюки засунь куда подальше, а то ты меня действительно выведешь из себя.
— Приношу свои извинения, это у меня машинально: видя рассерженную женщину, пытаться её успокоить любыми средствами.
— Говори, Реквием, мы уже почти на кладбище. И я хочу услышать все до того, как выйду из машины.
Он сел ещё прямее, очень официально.
— Из всего клуба мы были признаны наиболее подходящими кандидатами, чтобы попытаться перевести насилие в соблазн, если возникнет необходимость.
— Он слишком высокого мнения о вас или слишком низкого обо мне.
— Последнее неправда, и ты это знаешь, — ответил Реквием.
Я вздохнула:
— Скажем, что так я сегодня себя чувствую.
Грэхем высказал это вслух:
— Ты себя чувствуешь безнравственной шлюхой за то, что оприходовала Байрона.
Я глянула на него:
— Можно сказать и так.
— Это точное выражение твоего самоощущения, — сказал он уверенно.
— Ты уверен?
— Судя по тому, как ты держишься — да. Кроме того, мне известна твоя репутация. Если кто и может устоять перед соблазном, так это ты.
— Все мне это говорят, но что-то я последнее время не замечаю за собой такой стойкости.
— При дворе Бёлль Морт я веками жил в компании тех, кто был сильнее меня, Анита. И я лучше других знаю, как надо было каждую ночь биться за своё существование, чтобы тебя не поглотила сила этих других. — Он помолчал, потом шёпот его наполнил тёмный салон: — Если не соблюдать осторожность, их красота станет для тебя небом и адом, ты предашь любой обет, изменишь любой верности, отдашь сердце, ум, тело и бессмертную душу, чтобы пробыть возле них хотя бы ещё одну ночь. А потом придёт холодная ночь, через сто лет после того, как истощится страсть и ничего не останется, кроме пепла, ты поднимешь глаза и увидишь, как на тебя смотрят, и тебе этот взгляд известен, ты его уже видел. Ещё сто лет, и кто-то смотрит на тебя так, будто ты — само небо, но в сердце своём ты знаешь, что не небо ты несёшь в себе, но ад.
Я не знала, что на это сказать, а Грэхем нашёл слова.
— Теперь я знаю, почему тебя назвали Реквием. Ты поэтичен, но охренительно мрачен.
В этот миг я была с ним полностью согласна.
Кладбище «Сансет» представляло собой сочетание нового и старого. Большие статуи ангелов и плачущих дев чередовались с современными плоскими камнями — куда менее интересными. Но все равно кладбище это оставалось местом упокоения богатых и знаменитых, вроде нашей известной семьи пивоваров Бушей.
В своё время Эдвин Алонсо Герман был весьма важным человеком, и, судя по памятнику, он был того же о себе мнения. Монумент возвышался в темноте крылатым гигантом. Света хватало, чтобы разглядеть ангела с мечом и щитом, который будто сейчас вынесет решение, и оно тебе не понравится. Конечно, может, это мне только сегодня так казалось.
Больше дюжины народа ждало меня на мощёной дорожке — в основном адвокаты, хотя было достаточно родственников, чтобы едва не затеять драку, как только я представилась и кратко объяснила, что буду делать. Я стала с некоторых пор заранее говорить, что буду использовать мачете и обезглавленных кур — по двум причинам. Однажды слишком ревностный телохранитель очень богатого человека чуть не застрелил меня, когда я вытащила большой нож. На другом кладбище, где я работала по заказу одного исторического общества, секретарша этого общества налетела на меня и попыталась спасти бедных птичек. Оказалось, что она веганка — это вроде озверевших фундаменталистских вегетарианцев. Я потом радовалась, что не надела пальто, потому что ношу только кожаные.
Сегодня тоже было достаточно прохладно, чтобы надеть пальто. Обычно в октябре в Сент-Луисе теплее. А может, это сегодня мне казалось холодно в лоскутках вместо трусиков. В этом скудном бельишке меня удивили две вещи: во-первых, если преодолеть впечатление, будто что-то врезается в задницу, то не замечаешь неудобства, а во-вторых, эти полоски под короткой юбкой в холодную ночь ни хрена не греют. Никогда не ценила по-настоящему, насколько кусочек шелка или атласа греет задницу. Оценила сейчас, шагая по траве в сапожках и коротенькой юбочке, кутаясь в чужой пиджак, но стараясь не тыкаться лицом в воротник. Не хотелось повторять то, что произошло в машине. Я усилием воли пыталась тепло торса загнать вниз и жалела, что не взяла пиджак у кого повыше. Он бы не так хорошо смотрелся, зато закрывал бы задницу.
Я встала перед могилой, хотя, поскольку это было на двухсотлетнем кладбище, за которым ухаживали как следует, невозможно было точно сказать, где эта могила раньше была. Очень многие могилы перенесли сюда за многие годы с кладбищ поменьше, поскольку растущее население требовало земли. Но я достаточно опустила щиты, чтобы знать, где именно могила Эдвина Алонсо Германа. Его кости здесь, это я чувствовала.
