— Показать ей, как это делается? — спросил он у публики, и зрительницы завопили громче, а я пожалела, что не взяла эту чёртову штуку и не попробовала, но уже было поздно.
Он вложил плеть мне в руку и прижался ко мне сзади, обхватив одной рукой за талию, а другой взявшись за руку, которой я держала плеть. Так обычно стоит инструктор, который учит тебя махать клюшкой в гольфе или битой в бейсболе. Он завёл мне руку назад и попытался заставить меня резко ударить по Натэниелу, но получилось не резко, а вяло.
— Тебе придётся расслабить мышцы и дать мне сделать всю работу, ma petite. — А для публики он сказал достаточно громко: — Расслабьтесь, моя милая, и мы покажем ему, что такое боль. А может, и не только.
Последние слова прозвучали как шёпот на ухо в темноте.
Я с шумом выдохнула воздух — оказывается, задержала дыхание, — и попыталась расслабиться, как меня просили. Это я не слишком хорошо умею. Но я знала, что если этого не сделаю, то спектакль затянется, а я хотела с этим действием закончить. Как-то это было унизительно, как будто я — девчонка, которая не может ударить по мячу без чужой помощи. Ладно, может, я не знаю, как держать плётку, но так уж сильно помогать мне не надо.
Мы дали Натэниелу парочку ударов, от которых он содрогнулся в цепях, потом Жан-Клод отступил от меня, оставив плеть у меня в руке.
— Выдайте этому шкодливому котёнку, чего он хочет.
Его слова не совпадали с тем, что я ощущала от него в голове, на коже, в глубине тела. Женщины вокруг сцены и подальше постанывали. Вот черт!
Я бросила плеть Жан-Клоду, как бросают бейсбольную биту, чтобы партнёр её поймал. Он её и поймал за рукоять.
— Я знаю, чего хочет этот невоспитанный котёнок, и я ему это дам.
Женщины охали, ахали, кто-то сказал: «Вот стерва!», — кто-то завопил: «Везучая, зараза!»
Я подошла к Натэниелу, встала перед ним. Глаза у него смотрели в разные стороны. Плеть ему понравилась. Теоретически я знала, что так и будет, но одно дело — знать, другое — увидеть. Мне это было не по себе, и я даже не знала, то ли само по себе мне это не по душе, то ли я сомневалась, что мне захочется это для него делать. Но я отбросила сомнения, потому что я собиралась сделать то, что могу, чего от меня хотят, что я обещала сделать.
Я стала разглядывать цепи, но не очень разбираясь в их механике, спросила у Жан-Клода:
— Эта штука крутится?
— Вообще-то да, — ответил он. — А зачем?
— Затем, что им захочется видеть его лицо.
Публике это понравилось, раздались крики одобрения, хотя мне они не были нужны. Не знаю, почему, но я вдруг успокоилась. Мне стало все равно, что мы на публике, на сцене. Очень стало внутри меня тихо, очень спокойно.
Официанты повернули Натэниела лицом к залу. Глаза его стали почти нормальными. Я видела отражение его глаз в зеркале дальней стены. Никогда раньше не замечала, сколько здесь блестящих поверхностей. Там были видны лицо Натэниела и моё.
Схватив его за волосы, я намотала их на руку, туго, так что он ахнул. Кажется, публика заорала, но звуки доходили до меня как через вату, я оказалась в колодце тишины, где единственным звуком было дыхание — его и моё.
Я прижалась к нему всем телом, притиснула к себе спиной, его зад упёрся мне в живот, груди вдавились ему в спину. Продолжая держать его за волосы, я не давала ему двигаться, и он завис в цепях, боясь двинуться и не желая двигаться. Мне пришлось приподняться на носки, чтобы приблизиться к гладкой линии шеи. Свободной рукой я охватила его грудь, крепко прижалась. Потянув за волосы, я наклонила ему голову набок, как можно сильнее вытянув шею с одной стороны. Он уже часто дышал, предвкушая.
Я лизнула его в шею быстрым движением языка, и он снова ахнул. Лизнула сильнее, и он задрожал. Я поцеловала его, и он застонал — не от боли, от желания. Тогда я широко раскрыла рот, коснулась его кожи горячим выдохом, и укусила. Игры кончились — я вонзила зубы.
Он отбивался — не мог ничего с собой поделать, и я удерживала его за волосы, за грудь, тяжестью тела, навалившись ему на спину. Под зубами ощущалась его кожа, мясо во рту, а под ним — лихорадочное биение пульса. Вкус жизни ощущался под кожей, и я знала, что могу её взять, если захочу. Она была моей, потому что он отчасти хотел отдать её мне.
Ощущение такого куска мяса во рту ошеломляло, и я с трудом удерживалась, чтобы не впиться и не выкусить весь этот лакомый кус. Удерживала себя, чтобы не взять все, что предлагал мне он. Я прикусила его, удерживая, чтобы не отбивался, удерживая, пока его руки дёргались в цепях, и тело стало биться в судорогах, а я все погружала зубы в плоть. Первый сладкий вкус крови, соль с металлом и ещё что-то куда слаще, наполнил мне рот, я ощутила всем телом судороги Натэниела, услышала его вскрик. И я стала кормиться, кормить ardeur, не заметив даже, как он возник. Я питалась кровью, мясом его тела, сексом, Натэниелом целиком. Я жрала, а когда оторвала глаза от него, то увидела отражение своего лица в зеркале. Чёрный свет с оттенком коричневого — мои глаза светились силой.
