Николай был впечатлен близким общением с императрицей и долгими ночами на постое лежал и представлял, как там, невдалеке, на своем ложе, отдыхает эта величавая женщина. В своих мечтах скромный дворянин Николай Резанов представлял себя рядом с ней, и ему казалось, что он бы справился с миссией и мог быть оценен Екатериной по достоинству. Его это волновало, и, увлекшись, он строил уже планы своей жизни в роли нового избранника и помощника императрицы. К этому его подталкивали внимание и ободряющая улыбка Екатерины. Нынешний избранник Екатерины вел себя слишком скромно и был подобен тени великой женщины, а порой, казалось, даже несколько был смущен своей ролью. Поговаривали о скорой его отставке, так как было отмечено несколько раз явное недовольство Екатерины. Это тоже способствовало нарастанию желаний и амбиций отдельных представителей свиты. Поездка была удобным моментом для сближения.
В один из дней, когда фаворит слег от простуды и был оставлен для лечения в Нежине, Екатерина заскучала в дороге и уже ближе к вечеру, выглянув из окна огромного воза-кареты, поманила Николая пальчиком в перчатке алой атласной кожи. Николай скомандовал остановиться и приблизился к карете. Склонившись к открытому окну, Екатерина подала подъехавшему Николаю перстень и, глядя прямо в глаза своими смеющимися лучистыми глазами, сказала очень просто, слегка коверкая акцентом слова:
– Будь ныне, голубчик, у меня. Нужда есть с тобой повидаться.
Услышав слова призыва от великой женщины, Николай был оглушен. Весь остаток дня прошел как во сне.
Уже ближе к ночи за Николаем прислали, и вскоре он оказался в покоях Екатерины. В сумерках при свечах он оглядел опочивальню, убранную нарядно, и в ней, в белоснежном ночном убранстве, Екатерину с распущенными волосами. Она сидела на постели, склонив голову, и с улыбкой смотрела на Николая, молча приглашая его подойти ближе. Когда он приблизился к ней и опустился на колено, её рука была уже протянута к нему. Взяв ладонь Екатерины, Николай припал к ней губами, чувствуя, как пылает его лицо. А рука Екатерины прохладная, пахнущая невероятным ладаном, была необыкновенно мягкой и приятной. Перебирая пальцами поданной для поцелуя руки, императрица погладила лицо Николая и увлекла его к себе, – теперь нужно было целовать ее губы и лицо. Николай был почти в беспамятстве, и вся ночь прошла как стремительные грезы.
Утром же, едва рассвело, умаявшись, он спал, и его разбудила Екатерина, погладив по щеке мягкой своей рукой.
– Вставай, голубчик, на службу пора. Все же охраняешь императрицу, а не кухарку стережешь, – уже смеясь, сказала Екатерина.
И уже более серьезно, но тихо и душевно:
– Ты молодец был ночью-то.
И потом, засмеявшись звонко, по-девически:
– Справился, братец.
И снова мягко, но серьезно и покровительственно:
– Но дела, голубчик, призывают вставать уже. Ступай с Богом. Удачного дня тебе.
Теперь Николай на службе старался изо всех сил. Мысли скакали и необычайные чувства одолевали молодого человека. Потрясение было столь велико, что прийти в себя быстро он не мог. Хотелось куролесить, и Николай едва сдерживал себя. В голову приходили строки:
– Ах! Эта пропасть и напасть! В ней можно быстро так пропасть! Ах, эта власть… ах, эта страсть…
Вдруг отчего-то мысли рифмовались, выстраиваясь в замысловатые образы, и порой приходили, казалось, глубокие и верные, но тут же забывались.
Николай скакал на своем жеребце рядом с каретой, подбадривая рысака. Еще более внимательно он всматривался вдаль, старался контролировать все, что могло попасть в поле его зрения.
Екатерина иногда выглядывала через стекло в карете-возке и всегда теперь видела своего ночного кавалера рядом. Наклоняя голову то вправо, то влево, улыбалась и думала:
– Вот хорошо, братец, что я тебя вижу так часто теперь. Хотя бы ради этого стоило тебя к себе пригласить.
И тихонечко посмеивалась в платочек, лукаво оглядывая молодца. И хотелось что-то для него сделать, чтобы и не переборщить с вниманием и отметить по-царски.
Вечером распорядилась:
– Пошлите вина гвардейцам от меня да передай поручику Резанову, – пусть угостятся.
Вечером, получив вино от императрицы, гвардейцы сидели за столом и пили за здравие Екатерины стоя.
Потом добавили еще вина, и, изрядно уже набравшись, подпоручик Еланской с ехидцей спросил бестактно Николая Резанова о его ночной миссии:
– А скажите, поручик, а мягка ли кровать у Екатерины? Хорошо ли почивает наша матушка-императрица?
Николай ответил на бестактность сослуживца резко: оборвал его и потребовал объяснений, назвав дураком беспросветным, а поступок его – подлостью.
Подпоручик побагровел, но смолчал и, насупившись, удалился, а на утро прислал Резанову записку со словами, что если ему угодно, то по возвращении из похода он готов ответить на дуэли за свои слова, о которых он, право, сожалеет.
Николай простил поручика, благоразумно решив, что теперь это все некстати совершенно, а уж через полгода, по возвращении в столицу, будет и вовсе ни к чему.
