Ты встал, - половина первого, зенит, жара, не раньше, чем через полтора часа белое чудище, великий и ужасный Гудвин, переползет на ту сторону шиферной крыши - с глаз долой. Голова болит, есть охота. Я говорил, спать надо было ночью, а не задавать мне дурацкие вопросы. Все равно ты думаешь: болит голова, странный сон, я его хорошо запомнил, каникулы кончились, осталось два дня в запасе, можно поехать на море, вопрос: куда именно? Жаль лета, такое стремительное, каждый день тянулся как целый осенний месяц, а все равно: конец, неожиданность, школьная каторга, три месяца дождей и ветра, холода, гриппа, тоска, настоящая зимняя тоска. Но это тогда, а пока я хочу есть и пить. Телевизор все равно намертво засвечен солнцем. Лежать у его ножек как дохлый тюлень и, по-собачьи высунув язык, дышать, выпучив глаза от жары. Не-еет! Поеду на горпляж. Старая кожаная сумка, полотенце, коврик. Лимонад и булка будет куплена по дороге. Автобус полон, толпа пахнет потом, липнет, толкается, толпится, мешается, возится, автобус ползет медленно в горку, переваливает через цепь курганов, сваливается в низину, остановка, выход, асфальт, к которому прилипают подошвы сандалий. Спуск, у начала длинной крутой лестницы миндаль, орехи поедаются зелеными с тайным опасением отравиться, видимо, не успевают созреть в наших краях. Сверху пляж виден на километр, лежбище! узкая полоска грязного ракушечного песка почти не видна - ТЮЛЕНИ, толстые и не очень, КОЛБАСА, поджариваются, блин. Мальчик зол - в такой каше только и загорать, ничуть не лучше автобусной парилки. Спрашивается, на кой люди валят на юг летом, чтобы вот так валяться на грязном песке, который они по неопытности принимают за настоящий черноморский пляж, пока не хватит солнечный удар, или не обгорит кожа до волдырей. Идиоты, я присоединяюсь к вам, идиоты. И мальчик направляется на щелястый скрипучий пирс для СЧС-ов, средних черноморских сейнеров, - это крошечная ржавая посудина для ловли хамсы, тюлки или керченской сельди, кошельковый лов.
Мальчишки ныряют в воду, дедок какой-то странный ловит бычков, все порядочные бычки, дед, в этих краях давно уже попались, а те, что не попались - такие, должно быть, хитрые сволочи, что их и есть страшно - в больницу попадешь. Прыгать головой вперед здесь кажется ему опасным, он осторожен у воды, все-таки дней десять назад здесь у него на глазах утонули два близнеца, им лет по десять было, очень просто: плавали на надувном круге метрах в десяти от берега, перевернулись, хорошо еще, что их быстро хватились искать, один остался жив - откачали, мать в больнице с инфарктом теперь, один - тоже в больнице, другой - в потресканной и каменной от засухи земле. Бледная синева губ, блевотина, хриплый детский плач, истерика женщины, обморок, белая машина "скорой". Ладно, прыгаю. Тьфу, какая все-таки здесь грязная вода! Нагонный ветер взмутил ее, обрывки водорослей, просто плавающая на поверхности грязь, вылезаю, к черту. Мальчик сидит на краю причала, смотрит на рыбаков, на вытаскиваемую из воды рыбешку, на поплавки, оценивает спиннинги, грузила, леску. Плечи горят, пора домой, так и не загорел за лето: настоящий керчанин не загорает - это свинство.
Солнце ползет над водой, после обеда часам к пяти приходит прогулочный катер, на нем можно попасть прямо в центр - он причалит на городской набережной, да это же, блин, классно. Билет - 10 копеек, плыть - час. В проливе свежо, он стоит на баке, свесившись глядит на волны, разбегающиеся от бортов, дельфины, часто их видно возле мыса, оседлали волну, народ вывалился на палубу: смотри, смотри, дельфины! К ним никто не привыкает, они всегда собирают зрителей. Серый раскаленный набережный бетон наплывает, земля! Послеобеденная эпоха невеликих географических открытий.
XI
