И опять это длилось долго, очень долго. Прежде чем я начал понимать: мое сердце бьется в чужом ритме сердца Чужака, который, как я слышал, не может умереть. Моя жизнь – только черный сон, который снится кому-то, лихорадочно бредящему. Паутина из каракуль, натянутая чужой рукой; многочасовой охотничий гон, со злобой ненавистью & яростью, по угодьям дерьмовой бумаги. И ничего не остается в конце. Я – только тень, которую тащат на тонком поводке письменности; призрак, который должен имитировать жизнь, но каждый шаг которого направляется чужим силлаборазмером, и так до последнего слова. И даже мой теперешний ужас уже пред-писан заранее, как этот наступающий день. А эти письмена, они исчезнут в тумане – исчезнут из утра – распадутся в клочья. Где-нибудь в этой бумажной горе, в этом пэчворке из лоскутьев напрасно растраченной жизни, я, наверное, мог бы прочитать о тумане, о ненависти & ярости одного мертвеца, который не может умереть и пытается растянуть еще оставшиеся часы, создавая пэчворк из лоскутьев напрасно растраченной жизни. Я пишу, следовательно, я существую. И если бы я наклонился, поискал в этой куче исписанных обрывков бумаги, я наверняка рано или поздно нашел бы тот обрывок, на котором написано, что я наклонился и кровоточащей рукой выхватил из кучи исписанный обрывок бумаги, чтобы прочитать, как я наклонился, выхватил из кучи исписанный обрывок и смог опять прочитать, как я написал о том, как я пытался прочесть в Тишине-после-взрыва, в ТуманоСвете, проступившем из Сумерек=Утра, те заметки, которые я набрасывал в темноте кровоточащей рукой в какой-то другой, придуманной мною жизни –; и стал поспешно читать, пока от сырости и от боли, о которой я же и написал, письмена не расплылись перед моими глазами; читал заметки, оставшиеся от понапрасну растраченных ночей, когда была поймана в сеть каракуль моя мушиная жизнь – и потом высосана Пауком-Временем –; я сидел в эту ночь, как и в предыдущие ночи, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по моей коже. : Я сидел совсем-1, оцепенев в неподвижности, ?как-долго, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. И все написанное тут – для того, чтобы протянуть мои часы 1очества от одной ночи-в-руине до другой – было давно забыто и еще раньше стало мне чужим, так что все это, разорванное на клочки и валяющееся тут же, теперь лежало в моих руках как чужое мне, сотканное из туманно-бледного света: Все эти найденные мною кусочки жизни, состоящие из ярости отчаяния шума & крови, громоздящиеся грязно-бесцветной горой, – неужели все это ?действительно ?написал..… ?я –. Тот взрыв, который покалечил, порвал мою руку, покалечил, порвал и последнее, что я делал, мои письмена, эту паутину из неразборчивых строк, И теперь кровь из моей руки допишет то, что сам я уже не смогу дописать. И я прочитал на грязном клочке бумаги, наудачу выбранном из горы каракуль, к которой привела меня кровоточащая рука Случая, те две фразы, с которых я когда-то начинал:
–!Никто больше не ступит в эту руину. !Ничто не заставит кого-то отважиться на Такое хотя бы еще 1 раз.
И оставил поезд, который вот уже несколько часов неподвижно стоял на рельсах, решительно спрыгнул с подножки, чтобы продолжить свой путь пешком. Небо мгновенно опять затянулось тучами, серые щупальца испарений обшаривали луга и поля вокруг застывшего в ожидании поезда, и неподвижность тумана опять погрузила день в ватную немоту. Насыпь, по которой – по влажной от росы траве – я с трудом взбираюсь, определенно невысокая, и все же ее верх теряется в туманной дымке. Сухие весенние травы, подобно зубьям гребня, прочесывают проплывающие мимо волокнистые клочья. Спотыкаясь и оскальзываясь, я нахожу-таки, примерно на середине подъема, тропу.
